В предыдущей главе:
После изнурительной борьбы с заморозками природа дарует героям тепло и обильный дождь. Спустя несколько тревожных дней ожидания белая фасоль наконец густо прорастает сквозь каменистую почву. Для супругов эти ростки — не просто будущая еда, а их личная «выкупная грамота» и неоспоримое доказательство права на жизнь вне отцовского гнета. К концу мая Иван уже возводит сруб новой избы, а поле покрывается изумрудным ковром. Супруги чувствуют себя настоящими хозяевами.
Гордей Ильич, успешно провернув февральскую аферу с прелым зерном, покупает место в купеческой гильдии. Однако вкус легких денег распаляет в нем волчий аппетит. Он предлагает своему зятю Макару продать гнилую муку в военный госпиталь, рассчитывая на двойной куш. Макар в ужасе от этой затеи: он боится мора, столичной ревизии и тюрьмы. Он наотрез отказывается участвовать в деле. Гордей, презирая зятя за трусость, решает провернуть смертоносную махинацию в одиночку. Взбешенный Макар возвращается домой, намереваясь по привычке выместить ярость и самоутвердиться за счет своей жены Пелагеи. Но вместо запуганной девочки он встречает абсолютно осмелевшую и дерзкую женщину. Идиллия Марфы и Ивана обрывается, когда Марфа замечает на краю оврага Степана — верного цепного пса и старшего приказчика Гордея.
Глава 6
Внезапное появление приказчика Степана на лесной опушке в тот ясный майский день навсегда изменило жизнь Марфы и Ивана, прочертив границу между прошлым и будущим. Радость от первой победы над мертвой землей мгновенно улетучилась, сменившись изматывающим душу напряжением.
Следующие два долгих, невыносимо знойных летних месяца Марфа с Иваном жили в состоянии сжатой до предела пружины. Ожидание приезда Гордея висело над их хутором, как тяжелая грозовая туча, не приносящая дождя. Они выходили полоть свои грядки и собирать первый, небывалый урожай в состоянии постоянной готовности к нападению. Жара плавила камни на косогоре, но по спинам супругов то и дело пробегал ледяной озноб.
Иван спал вполглаза, не раздеваясь, положив тяжелый, наточенный до бритвенной остроты топор прямо под лавку. От каждого хруста сухой ветки в лесу, от каждого тревожного крика ночной птицы над рекой Цной они вздрагивали. Но шли недели, белая фасоль наливалась невероятной тяжестью в тугих, сочных стручках, а на каменистом косогоре стояла обманчивая, сводящая с ума тишина.
Гордей Ильич Ширяев так и не приехал на хутор ни после появления Степана, ни в следующие раскаленные дни. И дело было вовсе не в проснувшейся отцовской жалости или внезапном раскаянии. Гордей был одержим совершенно другим бесом.
Он был с головой погружен в планирование той новой, грандиозной интендантской аферы, которая по своим масштабам обещала переплюнуть первую в несколько раз. Жажда наживы застилала ему глаза плотной пеленой, заставляя забыть обо всем на свете.
Время стремительно уходило, а от Макара, трусливо взявшего паузу на раздумья, не было ни слуху ни духу. Осторожный ростовщик затаился в своем богатом особняке, уклоняясь от встреч и избегая прямого разговора. Терпение Гордея лопнуло быстро. В конторе своей лесопилки Гордей нервно мерил шагами комнату.
— Третий день пошел! — рыкнул он, резко повернувшись к приказчику Степану. — Третий день этот боров от меня по углам прячется! Что говорят о его доме?
— Сказывают, крепко захворал Макар Иваныч, — осторожно ответил Степан, переминаясь с ноги на ногу у двери. — Дворня ихняя шепчется, лекаря вчера звали. Охает барин, всё за сердце держится, из спальни почти не выходит.
— Хворь у него одна — трусость нутряная! Лекаря он зовет! — презрительно сплюнул Гордей.
Не желая больше терять драгоценные дни для подготовки аферы, Гордей с силой хлестнул нагайкой по голенищу своего смазного сапога.
— Запрягай гнедого в пролетку! Живо! Я сам этого тяжкобольного навещу. И лекарем ему сегодня буду я.
Тем временем в особняке Макар и Пелагея ужинали в гнетущей тишине. Окна столовой были плотно закрыты, чтобы не пускать уличную пыль, и воздух казался спертым. Макар без аппетита ковырял серебряной вилкой жареного перепела, то и дело вытирая платком лысеющую голову.
— Душно... Душно, как в склепе, — просипел он, нервно расстегивая верхнюю пуговицу сюртука. — Приказала бы девкам форточку приоткрыть, дышать нечем.
— Пыль с дороги на столовое серебро полетит, Макар Иванович, — отозвалась Пелагея, даже не притрагиваясь к своей тарелке. — Да и вряд ли вам от закрытых окон дышать тяжело. Третий день за высокими заборами от людей прячетесь, как тать.
— Замолчи, баба! — побагровел Макар, вскидывая на нее бегающие, налитые кровью глазки. — Не твоего скудоумного ума это дело..
Договорить он не успел. Парадные двери особняка с невероятным грохотом распахнулись. Тяжелые, уверенные, вминающие половицы шаги гулко разнеслись по дубовому паркету коридора — перепуганная прислуга не успела, да и не посмела бы преградить путь такому гостю. Высокие двустворчатые двери столовой распахнулись от мощного удара ногой, и на пороге, заполнив собой всё пространство, возник Гордей Ильич.
Макар от неожиданности поперхнулся воздухом и выронил серебряную вилку, которая с громким звоном ударилась о край севрского фарфора и отлетела на дорогой ковер. Он так искусно прятался от тестя все эти дни, отсиживался за засовами, сказавшись больным, а Гордей просто вломился к нему прямо к вечерней трапезе.
— Что, Макар Иванович, не ждал? — густым, рокотящим басом прогремел Гордей, тяжело переступая порог. Его губы растянулись в хищной, издевательской усмешке. — А я смотрю, смертельная хворь твоя, о которой мне приказчики твои пели, аккурат к жареным перепелам отступила!
Не дожидаясь приглашения, Гордей по-хозяйски, с издевкой усмехнувшись прямо в перекошенное лицо зятя, отодвинул стул и тяжело рухнул за стол. Он гаркнул обомлевшей горничной, чтобы та немедленно несла чистый прибор и чарку. Пелагея же даже не вздрогнула. Она лишь медленно перевела на отца свой ледяной, пустой взгляд, никак не выдав ни удивления, ни страха. Ей был отвратителен один, и точно так же отвратителен другой.
На массивном дубовом столе, накрытом белоснежной крахмальной скатертью, тускло поблескивало тяжелое фамильное серебро. Подавали жареных перепелов в брусничном соусе, рассыпчатую, тающую во рту кулебяку с визигой и ледяную, выдержанную в погребах наливку. Но кусок больше не лез в горло никому, кроме Гордея.
— Хороши птички. Жирные, — удовлетворенно промычал Гордей, с хрустом перекусывая тонкую косточку. — Только вот хозяин за столом какой-то тощий духом стал. Долго ты еще по углам от меня бегать будешь, Макар? Время — деньги. А те огромные деньги, что сейчас перед нами лежат, суеты да промедления не любят.
На другом конце длинного стола, в полутени, абсолютно неподвижно сидела Пелагея. Она была похожа на дорогую фарфоровую куклу, безразлично наблюдающую за спором мужчин своими пустыми, холодными глазами.
— Ты пойми, Макар, — Гордей с грохотом отодвинул пустую тарелку, отбросил салфетку и грузно навалился на стол, сверкая хищными глазами. — Это же золотая жила! Тот интендант, капитан Смирнов, нынче на солидное повышение пошел. Теперь он за все губернские военные госпитали отвечает. За все поставки провианта! Понимаешь масштаб, счетовод? Вся губерния! Схема у нас уже налажена!
Гордей ударил пудовым кулаком по столу так сильно, что жалобно звякнул богемский хрусталь в бокалах, а пламя в канделябрах испуганно метнулось.
— Куш будет такой, что мы с тобой не просто в гильдии намертво закрепимся, мы половину губернских чиновников со всеми их потрохами и эполетами скупим! Мы царями здесь станем, Макар!
Макар нервно, судорожно сглотнул. Его маленькие, поросячьи глазки затравленно забегали по сторонам, словно он уже искал пути к отступлению. Он допил наливку одним огромным глотком, пролив красные капли на подбородок, тщетно пытаясь унять предательскую, мелкую дрожь в пухлых руках.
— Ты в своем уме, Гордей? — просипел Макар, и его тяжелое дыхание сорвалось на астматический свист. — Я повторюсь! Какая, к дьяволу, губерния?! Одно дело — казармы. Там солдаты здоровые, молодые, крепкие, у них луженые глотки, они гвозди переварят и не заметят. А тут — госпитали! Начнется мор, поползут слухи — из самого Петербурга докторскую комиссию пришлют. Жандармское управление подключится. Там уже твоими мелкими взятками и барашками в бумажке не откупишься, нас прямо в кандалы закуют, лбы обреют — и на каторгу! Все капиталы, до последней нитки, в казну отпишут! В арестантской роте с душегубами сгнить захотел, купец?!
— Каторги он боится! — презрительно оскалился Гордей, вальяжно откидываясь на высокую спинку стула и с насмешкой разглядывая раскрасневшегося зятя. — Золото не пахнет, Макар. Ты купец или красна девица на выданье? Риск всегда в цене. Кто не рискует, тот всю жизнь чужие векселя за копейки перекладывает.
— Я деловой человек! И ты говори, говори, да не заговаривайся, Гордей! — взвизгнул Макар, с огромным трудом поднимая свое тучное, обрюзгшее тело со стула. — Мои миллионы тишину любят! Уважение! Хочешь на эшафот — милости прошу, скатертью дорога․
Гордей потемнел лицом. Он с шумом отодвинул стул, с отвращением бросил скомканную салфетку прямо в недоеденную кулебяку, растоптав остатки еды.
— Ну и сиди на своих мешках, как собака на сене!— бросил Гордей с невыразимым презрением и, не сказав больше ни слова, направился к выходу.
Макар, тяжело отдуваясь и вытирая пот со лба, рухнул обратно в кресло. Руки его ходили ходуном, когда он потянулся дрожащей рукой к графину с наливкой. Горлышко графина предательски зазвенело о край хрустальной рюмки.
В этот момент из густого полумрака раздался тихий смешок. Пелагея, которая за весь ужин не проронила ни единого слова, грациозно поднялась со своего места. На ней было закрытое платье из темного, тяжелого шелка, идеально облегающее ее фигуру. Она бесшумно подошла к столу и остановилась напротив мужа.
— Что смешного? — огрызнулся Макар, исподлобья, со злобой глядя на жену. — Иди к себе в спальню. Не бабьего ума дело.
— Ничего смешного, Макар. Совершенно ничего, — голос Пелагеи был гладким, ровным и обжигающе холодным, словно лезвие ножа, приставленное к горлу. — Просто невероятно грустно смотреть, как взрослый, седой, уважаемый мужчина трясется от страха, словно битый дворовый пес перед кнутом хозяина. Отец-то прав. Сидишь на своих мешках с золотом, раздуваешь щеки, а духу у тебя — на ломаную копейку.
Макар побагровел. Кровь густо прилила к его одутловатому лицу, делая его похожим на переспелый, готовый лопнуть помидор. Глаза налились кровью.
— Ты смеешь меня учить?! — прошипел он, вцепившись пальцами в подлокотники кресла и пытаясь встать.
Пелагея лишь презрительно скривила губы, не сдвинувшись ни на миллиметр и не опустив взгляда.
— Я лишь говорю о том, что видно всем, — она слегка наклонила голову, глядя на него сверху вниз, как на жалкое насекомое.
Ее слова били точно в цель, отравленными иглами впиваясь в его раздутое, но невероятно хрупкое эго.
— Ты кичишься своей властью надо мной. Надо мной, бесправной, слабой женщиной, которую ты просто купил у моего отца, как красивую вещь на ярмарке. Здесь, в этих стенах, ты герой. Но как только перед тобой замаячила настоящая, крупная мужская игра с большими деньгами, с настоящими ставками — ты трусливо поджал хвост. Испугался жандармов. Испугался тени! Ты упустишь этот колоссальный куш, а отец всё равно провернет это дело. Будь уверен, он найдет других, более смелых компаньонов. И тогда он окончательно докажет всему уезду, всей губернии, что Макар Анисимов — лишь трусливый, одышливый кошелек, счетовод-неудачник, а не настоящий хозяин жизни.
Макар замер, пригвожденный к месту. Ее слова, произнесенные абсолютно безэмоциональным тоном, задели в нем самую больную и чувствительную струну. Эта девка смеялась над его слабостью! Она презирала его так же глубоко и искренне, как презирал тесть! Он мог стерпеть гнев Гордея, но ледяное презрение собственной жены было невыносимо.
— Я... я докажу! — взревел Макар, внезапно вскочив.
Он ударил кулаком по столу с такой яростью, что опрокинулся графин, и густая красная наливка, пугающе похожая на свежую кровь, потекла по белоснежной скатерти, капая на дорогой ковер.
— Я тебе докажу, кто здесь настоящий купец! Я отцу твоему спесивому докажу, что у меня хватка на горле мертвее его будет! Вы еще умолять меня будете!
Пелагея лишь едва заметно усмехнулась одними уголками губ, грациозно развернулась и пошла к широкой лестнице, успокаивающе шурша дорогим шелком. Она не оглянулась.
На следующий же день Макар, движимый бешеной, сжигающей изнутри смесью жадности и глубоко оскорбленного самолюбия, велел закладывать лучшую рессорную пролетку. Он гнал лошадей без жалости и примчался прямо на лесопилку Гордея. Он ворвался в контору, тяжело дыша, растрепанный, яростно вытирая пот со лба.
— Я в деле, — с порога, не здороваясь, хрипло бросил Макар опешившему от такой прыти Гордею. — Но у меня есть одно непреложное условие, Гордей. Я больше не сижу в тени, перекладывая твои бумажки. Я хочу лично знать каждую собаку в этой цепочке. Каждого грузчика и писаря! Я сам поеду к Смирнову, сам буду передавать деньги в руки и лично пожму руку тем, кто будет перебивать клейма на мешках. Я хочу контролировать всё.
Гордей медленно расплылся в широкой, искренней, совершенно хищной улыбке, обнажив крепкие желтые зубы. Он подошел и хлопнул Макара по плечу так, что тот едва устоял на ногах.
— Вот это разговор! Вот теперь я вижу — не зять, а настоящий кремень! По рукам, Макар. Завтра же на рассвете едем в губернию.
Они провернули это черное дело вместе. И для Макара это стало настоящим откровением, спуском в манящую бездну. Он, всю жизнь привыкший сидеть в душном, безопасном кабинете над векселями и гроссбухами, вдруг с головой окунулся в невероятно пьянящий мир теневых сделок. Он лично сидел в темном, прокуренном махоркой трактире на самой окраине губернии напротив бледнолицего интенданта Смирнова.
Бледное, изможденное лицо чиновника покрылось мелкой испариной.
— Вы понимаете, Макар Иванович, какой это риск? — нервно озираясь, зашептал интендант, комкая в руках салфетку. — Если хоть одна жандармская проверка на подводах… Если лекари в госпиталях поднимут шум из-за гнили…
Макар наклонился вперед. Его пухлые пальцы, крупно дрожащие от небывалого выброса адреналина, нащупали под столом увесистый сверток.
— Проверок не будет, капитан, — перебил его Макар.
Он сунул толстую, хрустящую пачку кредиток прямо в потные руки Смирнова под столом.
— В госпиталях всегда кто-то мрет, на то они и госпитали. Спишут на раны. Здесь первая половина. Считайте. Вторая — когда пустые мешки с вашими новыми печатями вернутся ко мне.
— Не сбиться бы в темноте… — Смирнов судорожно сглотнул, пряча деньги за пазуху шинели.
Макар смотрел на него и чувствовал, как страх, мучивший его долгие годы, бесследно уходит. На его место приходил бешеный, первобытный азарт. Он, купец, прямо сейчас покупал с потрохами государева человека.
Спустя неделю, укутавшись в тяжелый плащ под покровом безлунной, промозглой августовской ночи, Макар стоял на глухих лесных мельницах. Здесь в воздухе висел мерзкий, кислый запах прелого зерна. Тяжелый, монотонный скрип мельничных жерновов безжалостно перемалывал отраву вперемешку с золотой пшеницей.
Из темноты к нему шагнул старшой артельщик — здоровенный, заросший мужик с откровенно уголовным, рябым лицом.
— Ну и смердота, ваше степенство, — пробасил мужик. — От этой гнили аж нутро выворачивает. Тут не мука, тут чистый яд выходит. А печати казенные сургучные за ночь перебивать — дело висельное. Мои ребята надбавку просят. Рискуем сильно.
Макар даже не дрогнул. Опьяняющее, почти божественное чувство абсолютного всемогущества окончательно затопило его разум. Он вершил судьбы тысяч людей одним росчерком пера, и какой-то оборванец не смел диктовать ему условия.
— Тебе за работу плачено или за разговоры, рвань? — ледяным тоном процедил Макар, брезгливо пожимая протянутую грязную руку артельщика. — К утру чтобы на каждом мешке стоял двуглавый орел и штемпель военной приемки! Идеально ровный! Не успеете или попадетесь — сгною в остроге, я капитану Смирнову уже за всё уплатил. За работу!
— Сделаем, Макар Иваныч, не извольте гневаться, — мигом сбавил спесь артельщик, отступая в темноту. — Больные солдатики не разберут, сожрут как миленькие...
Афера удалась с пугающей, издевательской легкостью. Десятки казённых подвод беспрепятственно развезли их муку по всем губернским госпиталям. Никакая ревизия не нагрянула. Ни один врач не поднял тревоги. Больные, истощенные солдаты молча, с животной жадностью ели горьковатый, землистого цвета хлеб. А если кто-то из них и отдавал богу душу раньше положенного срока в страшных муках — равнодушные, подкупленные врачи послушно и быстро списывали это на тиф и тяжелые раны. Идеальные, четкие государственные клейма на пустых мешках закрыли любые, даже самые робкие вопросы проверяющих.
Когда Гордей и Макар, наконец, заперлись в душной комнате для окончательного дележа прибыли, массивный дубовый стол был буквально завален стопками новеньких кредитных билетов. Это были немыслимые для обычного человека деньги.
— Десять тысяч... пятнадцать... двадцать...
Макар лихорадочно пересчитывал пачки, то и дело облизывая пересохшие губы. Его маленькие глазки безумно блестели в желтом свете лампы, отражая чудовищную жадность.
Гордей сидел в кресле, расслабленно откинувшись назад и довольно раскуривая трубку. Он был абсолютно пьян от безнаказанности. Власть и золото окончательно лишили его последних остатков разума и осторожности. И именно в этот самый момент абсолютного триумфа, Гордей внезапно, словно наткнувшись на острый гвоздь, вспомнил о Марфе.
Он вспомнил обрывки фраз, перешептывания, слухи, которые всё чаще и чаще долетали до него в последнее время. Кто-то из приказчиков обмолвился, что на недавней ярмарке видели Ваньку-плотника. Говорили, что он продает какую-то невероятную, огромную, отборную белую фасоль, за которую торговцы дают тройную цену.
Лицо Гордея мгновенно потемнело, исказившись от приступа лютой, неконтролируемой злобы. Он, купец гильдии, распоряжающийся судьбами, не смог сломать какую-то девчонку и нищего, безродного голодранца! Они смели быть счастливыми и сытыми без его соизволения!
— Степан! — дико, на весь дом рявкнул Гордей. — Запрягай моего личного гнедого. Немедленно! Поедешь на косогор. Проверь, выведай, живы ли вообще эти щенки. Узнай всё досконально, каждую мелочь высмотри. И если они там не кору с деревьев жрут, как им положено, а жируют и дома строят — клянусь спасителем, я им такую жизнь устрою, что они сами, своими руками в петлю полезут! Пошел!
Степан гнал гнедого жеребца так, словно за ним гналась целая стая голодных, бешеных волков. Он постоянно, нервно бросал затравленные, вороватые взгляды на пыльную дорогу позади себя, до боли в глазах вглядываясь в густеющие осенние сумерки.
Выехав на знакомую опушку леса, он, наконец, увидел тот самый каменистый косогор. Вместо ожидаемой жалкой, покосившейся от ветров лачуги на пригорке гордо стоял крепкий, высокий, пахнущий свежей сосновой смолой сруб с резными наличниками. А вокруг него, насколько хватало глаз, простирались идеально ухоженные, чистые от камней грядки, на которых подсыхал невиданный урожай.
Приказчик так и не решился переступить невидимую, но осязаемую границу хутора, выложенную Иваном из крупных гранитных валунов. Он остался стоять на самом краю поля, нервно, дрожащими пальцами теребя в руках снятую потертую кепку.
Иван и Марфа, услышав стук копыт, мгновенно вышли со двора.
— Здорово ночевали, Марфа Гордеевна. Иван, — хрипло, невероятно сдавленно поздоровался Степан. Его голос предательски, мелко дрожал в наступившей вечерней тишине.
— С чем пожаловал к нам, Степан? — голос Ивана прозвучал неестественно глухо и напряженно.
Он инстинктивно сделал шаг вперед, пряча жену за своей спиной. Потом смерил работника тяжелым, ледяным, пронизывающим насквозь взглядом.
— Гордей Ильич прислал посмотреть, не пошли ли мы с сумой по миру Христа ради просить? Порадоваться нашей беде барин захотел? Так передай своему хозяину, Степан, что мы на его мертвых камнях золотом обросли. И пусть он сюда не суется.
— Прислал, Иван. Твоя правда, — работник тяжело, с присвистом выдохнул. — Прислал всё выведать да доложить. Только я не для того сюда коня гнал, чтоб хозяйские шпионские дела делать. Я упредить вас обязан. По совести. Не по-людски это — молчать, когда такая черная беда на пороге стоит.
Марфа решительно, отодвинув руку мужа, вышла из-за его плеча.
— О чем упредить, Степан? Говори прямо, не крути. Мы от отца давно никаких милостей не ждем и сказкам не верим, — жестко, с металлом в голосе сказала Марфа.
— Донесли Гордею Ильичу про ваш хутор, — Степан поднял на нее глаза, полные неподдельной, живой, пульсирующей тревоги. — Соседи-то мимо на телегах ездят, глаза таращат от зависти, а потом по всему селу языками чешут, как бабы. Рассказали ему в самых ярких красках и про избу вашу новую в пять стен, и про урожай этот небывалый, какого и на жирных барских черноземах отродясь не видывали. Вчера на ярмарке купцы в волости уже открыто, не таясь перешептывались, посмеивались в бороды. Мол, выкинул Гордей Ширяев родную дочь на голые камни, посмеяться над зятем-нищуком хотел, а она там без его купеческой копейки богаче отца стала.
Степан судорожно сглотнул, вытирая дрожащей, грязной рукой холодный пот со лба.
— Почернел он от лютой, бесовской злобы, Марфа Гордеевна. Гордыня его барская, непробиваемая за самое горло его взяла, дышать не дает. Он ведь как всё рассчитывал изначально: приползете вы к первым морозам к нему на крыльцо в ноги кланяться, милостыню просить. Ждал каждый день, когда вы от голода и холода взвоете. А вы выстояли. Землю перевернули.
Степан перевел дух, затравленно оглядываясь на темнеющий, зловещий лес.
— В тот день, когда я наблюдал за вами и всё ему по глупости доложил, он перед всем и перед иконами клялся, что камня на камне от вашего хутора не оставит! Грозился красного петуха вам глубокой, безлунной ночью прямо под новую крышу пустить. Орал, что избу по бревнышку чужими, наемными топорами раскатает, а поле всё с фасолью конями перетопчет в грязное месиво. Тогда его дела губернские, миллионные отвлекли, а сейчас он руки развязал. И вспомнил всё. Я сейчас вернусь, скажу ему, что вы тут последний сухарь доедаете, но долго он этому не поверит.
Работник посмотрел прямо в темные, непроницаемые глаза Марфы, и в его потухшем, выцветшем взгляде на мгновение мелькнула почти отцовская, щемящая нежность.
— Я тебя, Марфуша, почитай с самых пеленок помню. На моих руках ты сидела, на моих глазах в девку красивую выросла. Не мог я стерпеть, не мог в стороне остаться и допустить, чтоб он вас нежданно, в темноте сонной сгубил. Упредить приехал. Будьте настороже каждую секунду. Глаз ночами отныне не смыкайте, спите по очереди, собак цепных заведите немедленно. Не простит он вам такого счастья и свободы. Он чужую радость отродясь не терпел, а вашу непокорность — и подавно. Ждите беды со дня на день.
Степан торопливо, словно очнувшись от наваждения, нахлобучил кепку по самые брови, быстро покатил прочь, оставляя за собой медленно оседающее облако серой пыли.
Марфа медленно опустила потемневший, невероятно тяжелый взгляд. Тот беспощадный мир, от которого они отгородились своей каменной стеной, снова просунул свои цепкие, жадные пальцы в их чистую жизнь. Она посмотрела на ровные, зеленые ряды цветущей фасоли, в каждую семечку которой был вложен их соленый пот и кровь. Посмотрела на золотистые, пахнущие смолой и надеждой стены их недостроенной избы, ради которой Иван стирал руки до костей. Неужели отцовское безумие обратит всё это в пепел?
Продолжение здесь https://dzen.ru/a/ahFS1rrjSHqk39s0
Уважаемые читатели! Каждая новая часть повести "Крутой Яр. Проклятие отца" публикуется на моем канале ЕЖЕДНЕВНО. Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующую часть.
Предыдущая глава: https://dzen.ru/a/ag4-sd1qUQZw6AHU
--------------
Материалы канала "Крутой Яр. Проклятие отца" являются объектом авторского права. Запрещено любое копирование и распространение (в том числе путем копирования на другие сайты), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
© Елена Богич. 2026