(из сборника «Выпавшие из-за занавеса»)
Командир ставит задачу
Командир объявляет задание лётчикам
Дело было поздней осенью 1990-го. В пятницу, в конце рабочего дня командир полка собрал нас в классе постановки задач.
– Значит так, лётчики, слушайте сюда. Завтра к нам приезжают немцы. Натовцы. Какие-то военные моряки. То ли из Киля, то ли из Гамбурга. Нам приказано с ними побрататься. В свете, так сказать, новых веяний. Теперь, я чувствую, так и пойдёт: по выходным мы будем с ними брататься, а по будням – готовиться к войне. С ними же... – командир помолчал. – В общем, ставлю задачу. Чтоб ни один фриц живым не ушёл! Каждый берёт на себя одного гостя и доводит его до кондиции. Чтоб им от нашего гостеприимства тошно стало! Чтоб эта немчура поганая тридцать три раза подумала, прежде чем в следующий раз к нам брататься ехать... Однако предупреждаю: без мордобоя! Всё должно пройти на высоком дипломатическом и морально-политическом уровне. Всем всё понятно?..
На следующий день, в субботу, мы собрались возле лётной столовой. Вскоре от здания штаба дивизии подошёл начальник политотдела в сопровождении группы незнакомых, наших советских, офицеров – всего человек пятнадцать. Офицеры были странные: сплошь капитаны и майоры, причём от всех видов и родов войск – с красными, синими и чёрными просветами на погонах. Как впоследствии оказалось, это были военные переводчики, собранные в Пютниц чуть ли не со всей Западной группы войск.
Немцы прибывают к штабу
Немцы подъехали пунктуально – к 14.00. Они неторопливо вышли из своего шикарного тонированного автобуса и, подойдя к нам, остановились, образовав отдельную группу, резко выделяющуюся на общем фоне. Сразу бросалась в глаза разница в экипировке: среди нашей аморфной зелёной массы немцы – в своих чёрных мундирах с золотым шитьём, в белоснежных рубашках при галстуках и в высоких фуражках с белым верхом – смотрелись, как благородный беккеровский рояль, случайно попавший в солдатскую казарму.
Первая встреча немецких гостей в столовой
Начпо приветствует гостей у входа
Начпо в сопровождении переводчика подошёл к немцам, поздоровался со старшим группы и широким жестом пригласил гостей в столовую. Мы потянулись следом.
В фойе все ненадолго перемешались. Немцы, повесив свои фуражки на вешалку, причёсывались перед зеркалом, поправляли и без того идеально лежащие галстуки и с откровенно снисходительным видом оглядывали по-спартански непритязательное убранство нашей столовой.
Вход в обеденный зал и атмосфера
Однако при входе в обеденный зал выражение их надменных физиономий тут же менялось: брови удивлённо ползли вверх, чопорные лица оживали, ноздри начинали жадно раздуваться. И, прямо скажем, было от чего – наша продслужба расстаралась на славу: длинные, поставленные буквой «П» столы ломились от яств, посреди блюд с разнообразными закусками нетерпеливыми табунками паслись бутылки со всевозможными напитками, в ярком свете отмытых до скрипа люстр горел холодным огнём благородный хрусталь, накрахмаленные салфетки отливали ледниковой голубизной, а над всем этим великолепием витал непередаваемый аромат, сотканный из запахов жареного мяса, майонеза и всевозможных специй.
Обед начинается: тосты и первый ужин
Размещение за столом и напитки
Под руководством начпо расселись по разные стороны стола напротив друг друга, перемежаемые переводчиками – из расчёта один переводчик на три-четыре пары хозяин-гость. Командование заняло места во главе стола. Начальник политотдела попросил всех налить.
Немцы чувствовали себя за столом вполне свободно. Они привычным движением заправляли салфетки за отворот кителя, быстро разобрались с напитками (предпочтя всем остальным русскую водку) и принялись уверенно и обильно наваливать себе на тарелки закуску, стараясь не пропустить ни одного блюда в пределах досягаемости. Сразу было видно, что никакого стеснения они не испытывают, а ресторанный уклад им знаком и привычен.
Мы, напряжённо вспоминая, в какой руке следует держать вилку, а в какой нож, старались не отставать.
Тост за советско-германскую дружбу
Начпо, встав и держа на отлёте рюмку, произнёс длинный тост, делая частые паузы для переводчика. «За советско-германскую дружбу!» – закончил полковник. «Фюр ди дойч-советише фройндшафт!» – подытожил переводчик. Все поднялись. Немцы выпили, не чокаясь. Мы, переглянулись, но последовали их примеру. Сели. Зазвенели вилки и ножи.
Горчичный конфликт
Горчица и реакция лётчика
Немец напротив меня щедро мазал на кусочек хлеба горчицу. Это была наша горчица. Девчонки в столовой сами заваривали её из нашего советского порошка. Поэтому своим слезоточивым ароматом и непревзойдённым убойно-бронебойным действием она отличалась от кисленько-сладенькой немецкой, как гвоздь от сосульки. Мне стало жаль неразумного фрица.
– Ахтунг! – сказал я, тыча пальцем в его бутерброд, искренне желая предотвратить совершаемое на моих глазах самоубийство. – Русиш зенф! Сталинград!
– О, я, я! – невнимательно закивал фриц и, не долго думая, отправил смертоносную бомбу в рот.
Я толкнул сидящего рядом Мишку Шатилина локтем в бок: «Смотри!..»
Несколько секунд немец спокойно жевал. Потом челюсти его замерли, глаза остановились, а лицо начало медленно багроветь.
– Упокой, господи, душу раба твоего!.. – тихонечко пропел мне на ухо Мишка.
Тем временем с немцем продолжали происходить странные метаморфозы: он шумно втянул воздух ноздрями, потом, раззявив слюнявый рот, попытался вздохнуть, из выпученных глаз его потекли слёзы, цвет лица достиг сочно-свекольной консистенции, после чего фриц, с грохотом опрокинув стул, вскочил на ноги и, зажимая рот салфеткой, умчался в туалет. Его коллеги проводили страдальца встревоженными взглядами.
Я взял в руки фаянсовую горчичницу и, постучав по ней вилкой, привлёк внимание сидящих на той стороне стола.
– Ахтунг! – ещё раз сказал я, стараясь придать своей речи как можно более убедительные интонации. – Русиш зенф! Сталинград! – и потыкал вилкой в горчичницу, а потом в сторону убежавшего фрица. – Ферштейн?
Сидящий между немцами переводчик принялся что-то объяснять. Гости недоверчиво переводили взгляд с него на меня.
Вскоре вернулся потерпевший. Он всё ещё промакивал салфеткой глаза, отдувался и ошарашено вертел головой.
– Я!.. – усаживаясь на место, прочувственно кивал он. – Эс ист штарк!.. Сталинград! О, я!..
На командирском столе постучали ножом о хрусталь. Поднялся старший фриц.
– Геноссн! Камрадн!.. – начал он.
– Товарищи! Друзья! – откликнулся переводчик.
После завершения тоста («За дружбу! За мирное сотрудничество!») все опять встали.
Неофициальные беседы и тосты за дружбу
– Найн! Найн! – запротестовал Мишка, делая энергичные останавливающие жесты нашим визави; те замерли, недоумённо глядя на него через стол. – Так не пойдёт! Не на поминках же!.. – Мишка протянул свою рюмку и чокнулся с немцем напротив. – Вот так надо! Ферштейн? По-русски! По нашему! Нормальная русская традиция. А то, словно покойника обмываем... Майор, переведи! – окликнул он переводчика.
Тот что-то проскрежетал. Немцы, дружно кивая, заулыбались. Зазвенели рюмки.
– Гут!
– Прозит!
– То-то же, – присаживаясь, сказал Мишка. – Учи вас тут... за бесплатно.
Больше официальных тостов не было. Локальные застольные беседы потекли своим чередом, концентрируясь вокруг переводчиков.
– Ты особо не налегай! – посоветовал я своему горчичному «крестнику», пошедшему на второй круг закусок. – Сейчас горячее принесут... Переведи, – попросил я майора.
– О! – выслушав перевод, изумился немец, обводя вилкой блюда на столе. – Ист дас нихт алес?!
– А ты думал! – усмехнулся я. – У нас тут всё по-взрослому. Русское гостеприимство называется... Тебя как зовут?
Фриц оказался Клаусом.
– Давай, Клаус, – поднял я рюмку. – Будем здоровы!
– Прозит! – откликнулся мой визави.
Тосты за авиацию и флот
До горячего мы успели выпить «За русскую авиацию!» (тост Клауса) и «За германский военно-морской флот!» (моя ответочка).
Горячее блюдо и теплая атмосфера
Принесли горячее. Атмосфера за столом окончательно потеплела. Звенели рюмки, стучали ножи, переводчики не успевали прожевать откушенный кусок.
После шестого тоста Клаус запросился на улицу – подышать. Мы вышли под мелкий сеющийся дождь.
– Гут!.. – бормотал немец, подставляя лицо сыплющейся сверху освежающей мороси. – Дас ист зер гут!.. Херлихь!..
– Давай-давай, не раскисай! – ободрял я его. – Нам с тобой ещё пить да пить.
– Тафай-тафай!.. – отзывался немец, глядя на меня рыбьими глазами. – Вас?..
– Зер гут! – хлопал я его по плечу. – Держись, Клаус!
– Фолодья... – коверкал моё имя фриц. – Зинд вир фройнде?
– А то! – подтверждал я. – Натюрлихь!..
Мы вернулись за стол.
– За тебя и за меня! – протянул я свою рюмку к рюмке Клауса. – За нас! Прозит!
Звякнул хрусталь.
– На здорофье! – откликнулся немец.
– Ух ты! – одобрительно ткнул меня локтем Мишка. – Я гляжу, ты своего вышколил. Молодец!
Обсуждения после тоста и крики
– А твой где? – спросил я, глядя на пустующий стул напротив.
– Всё, – поморщился Мишка. – Спёкся. Слаб оказался, как муха. В автобус отнесли... А твой – ничего! Держится... Помочь?
– Пф! – поморщился я. – Тут-то делов – ещё на пару тостов. Справлюсь...
Надо отдать Клаусу должное – держался он стойко: в тарелку лицом не падал, посуду не ронял, спину держал ровно, вот только взгляд его серых арийских глаз с каждым тостом всё больше стекленел, да узел галстука всё сильнее съезжал к правому уху.
После тоста «За жён и детей!» («Ауф фраун унд киндер!») Клаус с трудом поднялся из-за стола и, извинившись, удалился в туалет. Я, откинувшись на спинку стула, огляделся.
Ряды гостей заметно поредели. То тут, то там в их чёрном строю зияли обширные светлые бреши, что снова сделало немецкую делегацию схожей с клавишами рояля.
Остававшиеся за столом пары хозяин-гость свободно общались между собой. Потерявшие работу переводчики навёрстывали упущенное, активно опустошая тарелки с закусью.
Поиск Клауса
Оставшиеся гости и переводчики
За командирским столом начпо дивизии пил на брудершафт с главой немецкой делегации.
Минут через десять я забеспокоился – Клауса всё не было.
– Что-то немца моего нет. – сказал я Мишке. – Пойду гляну. Может, заблудился...
В туалете было накурено. В пустой кабинке, в вечно поломанном бачке журчала вода. За кабинкой, у стены под писсуарами, на мокром кафельном полу спал Клаус. Ширинка его была расстёгнута, на спокойном румяном лице сияла счастливая улыбка.
Немец оказался на удивление тяжёлым. Вдвоём с Мишкой мы чуть затащили его в автобус.
– Иди, командиру доложи, – напомнил мне Мишка.
Комполка я нашёл в комнате отдыха. Они с замполитом играли в «шеш-беш»
– Товарищ командир, – отрапортовал я. – Задание выполнено. Немец доведён до нужной кондиции и загружен в автобус.
– Молодец! – похвалил меня комполка, ставя галочку в лежащем рядом блокноте. – Можешь быть свободен.
– До дома-то сам доберёшься? – тревожно оглядывая меня, озаботился замполит.
– Так точно! – кивнул я. – У меня тут велосипед под столовой стоит.
– Вот это-то меня и пугает!
– Всё будет нормально, товарищ подполковник, – заверил я его. – Разрешите идти?..
Доклад командиру и оценка
Замполит оказался прав: ехать на велосипеде я не смог – двухколёсный транспорт вдруг проявил строптивый норов и пару раз попытался сбросить меня в канаву. Пришлось катить его в руках. Однако железный конь и на этом не успокоился и принялся таскать меня за собой от края до края дороги. К середине пути я совершенно изнемог и уже подумывал оставить строптивца под ближайшим кустом, когда рядом со мной затормозил наш лётный автобус. Нас обоих загрузили в салон и благополучно доставили к самым дверям подъезда.
Пока я стягивал в прихожей ботинки, из комнаты вышла жена.
– Ух ты! – изумилась она. – Где это ты так набрался?
– Тс-с-с!.. – прошипел я, устремляясь мимо неё к дивану. – Ни слова больше!.. Выполнял задание командования.
– Ну и как, – поинтересовалась жена, – выполнил?
– Обижаешь!.. – ответил я, пытаясь попасть головой в подушку. – Уж мы их душили-душили... душили-душили...
Жена спросила что-то ещё, но я уже не услышал, – вращающаяся цветными фейерверками ночь обрушилась на меня...