Автобус трясло на ухабах. Надя сидела у окна, обхватив руками большой рюкзак, и смотрела, как проплывают мимо поля, перелески, покосившиеся избы, деревья, столбы электропередач. За окном был апрель, сырой он выдался в этом году, дождливый, грязный. Снег почти сошёл, обнажив прошлогоднюю жухлую траву и кучи мусора на обочинах.
Старенький автобус, ПАЗик, трясло на ухабах, воняло соляркой и табаком, хотя водитель объявлял на каждой остановке, что курить в салоне запрещено. Кроме Нади, ехало ещё человека четыре: бабка с корзиной, мужик в засаленной куртке, молодая женщина с ребёнком и парень в наушниках, который всю дорогу дремал, открыв рот.
Надя поправила рюкзак на коленях. В сумке было всё её имущество: пара трусов, носки, старенький свитер, зубная щётка, мыло, расчёска, документы в целлофановом пакете и справка об освобождении. Справка лежала сверху, потому что предъявлять её приходилось часто.
Пять лет... Пять лет она не видела ничего, кроме колючей проволоки, серых стен и таких же серых женщин в одинаковых робах. Пять лет она ждала этого дня. И вот он настал, а радости не было. Была пустота и непонимание, что делать дальше, как жить?!
Девушка вытащила из кармана куртки помятую сигаретную пачку, покрутила в пальцах. Курить хотелось, но водитель обещал высадить к чер..тям собачим, если заметит. Надя вздохнула и убрала сигареты обратно.
Дорога тянулась в райцентру. Туда, где жила бабушка. Где всё пошло наперекосяк. В этом, забытом богом городке, Надя родилась, выросла и жила до того дня, как ее арестовали. Ничего хорошего с этим городом в воспоминаниях Надежды не было. Была только боль, тоска и неприятные воспоминания. Но идти ей больше было некуда, поэтому и приехала. Здесь, какая-никакая, а крыша над головой.
Надя закрыла глаза и откинулась на спинку сиденья. Воспоминания нахлынули сами собой, как всегда некстати.
Мать она помнила плохо. Так… обрывками. Запах духов, сладкий и приторный, который никогда не нравился Наде. Красные ногти. Громкий смех. Ну, и помнит еще, как хлопнула дверь. Ей было пять лет, когда мать собрала вещи и уехала с каким-то мужиком. То ли на север, то ли в соседнюю область — этого никто толком не знал.
Просто однажды Надя проснулась, а матери нет. Бабушка сидела на кухне, пила чай и смотрела в одну точку. На вопрос «где мама?» ответила коротко: «Уехала, кукушка».
Потом, много позже, Надя узнала подробности. Мать была бабой гулящей. Красивой, яркой, но абсолютно, как бабушка выражалась, непутёвой. Мужики вокруг неё вились роем, и она порхала от одного к другому, как мотылёк. Когда Наде исполнилось пять, появился очередной ухажёр, на этот раз с деньгами и серьёзными намерениями. Мать, недолго думая, собралась и уехала с ним, оставив дочь на бабушку. Сказала, что так будет лучше.
Надя долго ждала, что мать вернётся. Плакала по ночам, вглядывалась в окно, когда слышала звук проезжающей машины. Бабушка успокаивала её, гладила по голове, но ничего не объясняла. Только иногда цедила сквозь зубы, когда думала, что Надя не слышит:
— Кукушка, прости господи. Бросила дитё, и совесть не мучает.
А потом, лет в двенадцать, Надя случайно узнала, что у матери другая семья. Она родила ещё двоих детей от того же мужика, который увез ее от дочери, матери и райцентра. Мальчика и девочку родила. Нормальных, желанных, которых мать не бросила, а воспитывала, возила на море, водила в кружки и называла ласковыми именами. Надя нашла её страницу в соцсетях — там были фотографии, на которых и улыбающаяся мать, и красивый дом, и двое нарядных детей, собака, цветы на клумбе. И ни слова о том, что где-то в райцентре живёт её старшая дочь. Будто Нади и нет на свете.
Надя тогда не понимала еще всего до конца, написала матери простое, короткое сообщение: «Привет, это я». Ответа не было. Надя по несколько раз в день заглядывала на страничку, но сообщение висело без ответа, а через неделю страница оказалась удалена.
Вот тогда до Нади наконец-то дошло. Она все поняла и перестала ждать, перестала плакать. Зато начала бунтовать.
Сначала все это было как-будто по мелочам: перестала делать уроки, начала дерзить учителям, сбегала с последних уроков, а то и вовсе не являлась в школу. Со временем становилось все хуже: связалась с компанией старших пацанов, начала курить, потом выпивать. Бабушка пыталась её приструнить, но куда там! Бабушка была старая, уставшая, с больным сердцем. Она ругалась, кричала, плакала, но Надю уже было не остановить.
— Ты же вся в мать пошла, — говорила бабушка с горечью. — Такая же оглашенная. Надька, одумайся! Ну, что ж мне с тобой делать-то, господи?
— А ничего не надо делать, бабуля! — огрызалась Надя. — Я сама разберусь!
— Разберёшься ты, как же. Смотри, доведёшь себя до беды. Таких грамотеек, как ты, полным полно на свете белом и все они заканчивают плохо, Наденька. Послушай ты меня, я жизнь прожила.
Но Надя не слушалась и все случилось так, как и говорила бабушка. Беда случилась, когда девушке было девятнадцать. Сначала Надя и ее друзья выпили за гаражами… праздник, что ли какой-то был. Потом долго гоняли на машине Сережки Крылова по райцентру. А потом, кто-то предложил достать еще выпивки. Все согласились, но денег ни у кого не было. Вот и полезли в ларек продуктовый, где к тому же кофе и спиртное на разлив продавали.
Оказалось, что хозяин, 50-летний Арсен, торговую точку закрыл, но сам еще домой не ушел — сидел внутри, кассу подсчитывал. В общем, и ларек ограбили, а Арсена побили, только не сошло все это с рук ни Наде, ни ее веселой компании. Завели дело и все пятеро участников, двоим из которых и восемнадцати лет не было, получили срока. Кто больше… кто меньше. Наде дали пять лет.
Бабушка умерла через два года после ареста внучки. Сердце. Надя не смогла даже на похороны поехать — отбывала срок. Так и похоронили бабушку без неё, чужие люди, соседи. Надя получила письмо от соседки с соболезнованиями, прочитала его в камере, порвала и долго смотрела в стену. Даже слёз не было. Только тошнота и ощущение, что она падает в какую-то бездонную яму.
Теперь ей двадцать пять… скоро исполнится. Она свободна. У неё нет ни мужа, ни детей, ни образования, ни профессии. Только судимость, справка об освобождении и дом в райцентре, который бабушка оставила ей по завещанию.
Автобус затормозил на остановке. Водитель обернулся и крикнул:
— Конечная! Приехали.
Надя вздрогнула, открыла глаза, подхватила сумку и вышла из автобуса.
На центральной улице райцентра было все так же, как и пять лет назад. Да и двадцать лет назад здесь все было так же, без изменений. Лужи на асфальте, обшарпанные фасады панельных домов. Надя постояла на остановке, привыкая заново к месту, с которым связаны девятнадцать лет ее жизни. На улице было сыро, холодно, повсюды запах бензина, жареных пирожков из ларька.
Слева потянуло дымком шашлыка. В животе заурчало. Надя полезла в карман, пересчитала деньги. Тысяча рублей, которую ей выдали при освобождении. На билет ушло триста с чем-то. Оставалось чуть больше шестисот. Негусто. Она купила в ларьке пирожок с картошкой и бутылку воды, съела тут же, стоя на остановке. Потом закинула рюкзак на плечо и пошла пешком.
Дом бабушки, в частном секторе, стоял на улице Речная, хотя река была далеко, за лесополосой. Маленькие домики в два ряда, покосившиеся заборы, старые яблони в палисадниках. Местами дома уже снесли, и там зияли пустыри, заросшие бурьяном. Район умирал. Молодёжь уезжала, старики умирали, дома ветшали и продавались за бесценок дачникам.
Надя шла и узнавала знакомые места. Вот здесь жила тётя Галя, которая всегда угощала её конфетами. Вон там — старый колодец, куда они с пацанами бросали камни. А здесь когда-то стояла будка с собакой, огромной овчаркой, которая лаяла на всех прохожих. Теперь всё изменилось. Дома были чужие, колодец заколочен, будка исчезла.
Она подошла к бабушкиному дому и остановилась. Сердце заколотилось.
Дом был всё тот же, только вот крыша просела, краска облупилась, забор покосился. Но дом стоял. Ждал её. Или не её.
Надя толкнула калитку. Та заскрипела, но поддалась. Дорожка к крыльцу заросла травой, кое-где пробивался прошлогодний бурьян. Она поднялась на крыльцо, потопталась, потом нагнулась и засунула руку под старый ящик, где бабушка всегда прятала запасной ключ. Пальцы нащупали холодный металл. Вот он.
Ключ провернулся в замке с трудом, но дверь открылась.
В доме стоял стойкий запах сырости, пыли и чего-то сладковатого, застарелого. Так обычно пахнет в домах, где давно никто не живёт. Надя вошла, поставила сумку на пол, огляделась. Прихожая, маленькая кухня, комната. Всё было так, как она помнила. Старый буфет с посудой, круглый стол, покрытый клеёнкой, диван с продавленными пружинами, ковёр на стене. В углу икона, перед ней давно потухшая лампадка.
Надя прошла в комнату, села на диван и пружины тут же отозвались — жалобно скрипнули. Она обхватила голову руками и долго сидела так, не шевелясь. Тишина стояла оглушительная. Ей показалось, что где-то за стеной тикают старые ходики, которые бабушка заводила каждое утро, потрескивают дрова в печи, а ветка старой вишни постукивает в окно. Но едва девушка открыла глаза, поняла, что кроме оглушительной тишины, в этом доме никто не живет.
— Ну вот, — сказала она сама себе. — Вот и вернулась.
Ей вдруг стало так тоскливо, так пусто, что хоть волком вой. В голову полезли всякие мысли. Что делать? Как жить? Куда идти? Работы не найти, с судимостью даже уборщицей в этой богом забытой дыре не возьмут. Родственников нет, друзей нет, никого нет... Только этот старый дом, который того и гляди развалится.
Она встала, подошла к окну. На подоконнике лежал толстый слой пыли. Надя провела пальцем, оставляя борозду. За окном темнело. Надо было как-то обустраиваться.
Она нашла в чулане старое ведро, налила воды из колонки во дворе, нашла тряпку и принялась мыть полы. Это помогало. Движение отвлекало от мыслей. Она тёрла доски с остервенением, смывая грязь, будто пыталась смыть и что-то внутри себя. Потом протёрла пыль, вымыла посуду от пыли, разобрала вещи.
К вечеру дом немного ожил. Надя растопила печь — дрова ещё оставались в сарае. Огонь весело затрещал, и по комнате поплыло тепло. Она вскипятила чай в старой эмалированной кружке, нашла в буфете банку варенья с ржавой крышкой, которое бабушка, видимо, закатала ещё до её посадки. Варенье было смородиновое, вкусное. Надя пила чай и думала о том, что бабушка, наверное, хотела, чтобы она вернулась. Оставила ей дом. Ждала. Не дождалась.
К ночи Надя постелила себе на старом диване, укрылась лоскутным одеялом, которое пахло пылью и лавандой. Она легла, закрыла глаза, но сон не шёл. Мысли крутились, как белка в колесе. Потом она всё-таки провалилась в какую-то дрёму — тревожную, поверхностную.
Проснулась она от звука. Где-то в доме что-то скрипнуло.
Надя села на диване, прислушалась. Сердце стучало гулко и часто. Тишина. Показалось, наверное. Она снова легла, укуталась в одеяло. И тут звук повторился. На этот раз отчётливый — шорох, легкий удар, как будто прыжок с высоты, едва уловимые движения. Кто-то ходил по дому, двигаясь тихо как тень.
Надя похолодела. Мысли заметались: кто это? Бомжи? Воры? Или показалось? Она тихо встала, нашарила в темноте старый бабушкин зонт — единственное, что попалось под руку, — и на цыпочках пошла в кухню.
В кухне никого не было. Лунный свет падал из окна, расчерчивая пол бледными квадратами. Надя замерла, вслушиваясь. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь дом.
И тут она увидела…
Из открытой форточки, изящно изогнувшись, в кухню проскользнула кошка. Тощая, облезлая, грязная, с драным ухом. Она мягко спрыгнула на подоконник, потом на пол, и, не замечая Надю, направилась к миске. Надя включила свет.
Кошка замерла. Шерсть на ней встопорщилась, спина выгнулась дугой, она зашипела — яростно, угрожающе, как змея.
— Ах ты ж зараза! — выдохнула Надя. — Ты что тут делаешь?!
Кошка не двигалась. Только смотрела на неё огромными жёлтыми глазищами, в которых светилась откровенная ненависть.
Надя сделала шаг вперёд. Кошка отскочила в угол, но не убежала, а только прижалась к полу, продолжая шипеть.
— Пошла вон! — Надя топнула ногой. — Вон, я сказала!
Кошка рванула к форточке, вскочила на подоконник и исчезла в темноте. Только хвост мелькнул.
Надя стояла посреди кухни, тяжело дыша. Руки дрожали. Она подошла к форточке, захлопнула её, проверила задвижку. Потом села на табуретку и закурила. Спать уже не хотелось.
Наутро она выбралась из дома по делам. Встала рано, умылась ледяной водой из колонки, переоделась в чистое и пошла в центр. Нужно было встать на учёт, отметиться у участкового, попробовать найти работу. Деньги таяли, надо было что-то делать.
Участковый оказался мужиком лет пятидесяти, с добрыми глазами и седыми усами. Он долго изучал её документы, потом поднял глаза и спросил:
— Значит, вернулась Королева?
— Как видите, — буркнула Надя.
— Ну-ну. Буянить тут не вздумай. У меня район тихий, мне нарушители не нужны. Как вспомню, что ваша компания творила, аж вздрогну. Ты мне смотри, Королева, – участковый погрозил пальцем.
— Я не собираюсь буянить, — покачала головой Надя. — Жить буду тихо, обещаю. На работу бы только устроиться..
— Вот и славно. Отмечаться будешь раз в месяц. В принципе, вы у меня здесь все на виду. Если что натворишь, сразу узнаю. Тогда не обижайся, Надежда. Если работу найдёшь — сообщи. Всё поняла?
— Поняла.
С работой вышло хуже. Она обошла несколько мест: магазин, почту, пекарню. Везде смотрели косо, узнав про судимость. Где-то говорили «позвоним», где-то отказывали сразу. К обеду она вернулась домой уставшая, злая и подавленная.
Дома её ждал сюрприз.
На кухонном столе, нагло развалившись, лежала та самая кошка. Та самая, драная и облезлая. Она, видимо, нашла какой-то другой лаз — через подпол или чердак — и пробралась в дом снова. Более того, она каким-то образом стащила со стола остатки хлеба и теперь с вальяжным видом вылизывала лапу.
— Да ты издеваешься! — Надя от злости даже сумку уронила. — А ну пошла отсюда!
Кошка лениво подняла голову, посмотрела на неё с выражением крайнего пренебрежения и снова принялась за лапу. Надя схватила тряпку и замахнулась на неё:
— Пошла, я сказала! Живо!
Кошка нехотя спрыгнула со стола и с достоинством удалилась в сторону чулана. Надя пошла за ней, но в чулане было темно, и кошка будто растворилась в воздухе.
— Да чтоб тебя, — выругалась Надя.
Потом она вспомнила про соседку. Баба Нина жила через дом. Она была старая, лет под восемьдесят, но ещё бодрая, всё время копалась в огороде. Может, она знает, чья это кошка.
Надя вышла на улицу и направилась к соседскому дому. Баба Нина как раз сидела на лавочке у калитки.
— Здравствуйте, — сказала Надя.
— Ой, Надька! — всплеснула руками соседка. — Вернулась всё-таки. А я смотрю — дым из трубы, думаю, неужто бомжи поселились? Только пойди узнать — боязно. А это ты. Ну, здравствуй, здравствуй, девонька.
— Здравствуйте, тёть Нин. Я спросить хотела. У меня тут кошка в доме завелась. Рыжая такая, облезлая, худая. Драная. Вы не знаете, чья это?
— Кошка? — баба Нина прищурилась. — А, так это Василиса. Кошка твоей бабушки. Она тут после смерти Варвары Тимофеевны так и бродит. Никому в руки не даётся, одичала совсем.
У Нади внутри что-то дрогнуло.
— Бабушкина?
— Ну да. Баба Варя её котёнком подобрала, уже после того, как ты... ну, уехала. Она её Василисой назвала. Говорила, красивое имя, царское. Хорошая кошка-то, ласковая. А умная какая…. умнее иного человека! Вот… а как баба Варя померла, так всё. Дом заколотили, кошка на улице осталась. Я её подкармливала первое время, а потом она и вовсе пропала. Думала, сдохла где-нибудь. А она, выходит, живая. В доме, значит, живет.
Надя молчала. Василиса. Бабушкина кошка.
— Ты уж её не гоняй, — сказала баба Нина. — Она ж не со зла. Она ведь не чужая. Это ж и её дом тоже.
Надя ничего не ответила, развернулась и пошла обратно.
Дома она села на диван и задумалась. Бабушкина кошка. Значит, Василиса жила здесь, с бабушкой. Спала у неё на коленях, мурлыкала, тёрлась о ноги. А потом бабушка умерла, дом опустел, и кошка осталась одна. Совсем одна. Голодная, бездомная, никому не нужная.
Прямо как она сама.
Надя закурила. Посмотрела в окно. На душе было муторно.
Вечером она снова услышала шорох. На этот раз она не вскочила и не побежала с тряпкой. Она сидела на диване и смотрела, как из щели в полу, аккуратно, не спеша, выбирается Василиса. Кошка подошла к печке, улеглась там, где было потеплее, и свернулась клубком.
— Ладно, — сказала Надя. — Живи.
Василиса приоткрыла один глаз, посмотрела на неё и снова закрыла. Вроде как приняла к сведению.
Так прошла неделя. Они существовали в одном доме, но будто не замечали друг друга. Надя выходила на поиски работы, возвращалась, ела, ложилась спать. Василиса появлялась по вечерам, грелась у печки и исчезала на рассвете. Они не приближались друг к другу. Надя оставляла кошке еду в старой миске, но та ела только когда Нади не было рядом. Стоило Наде войти в кухню, Василиса тут же пряталась.
Они были как две параллельные линии, которые никогда не пересекутся. Но однажды ночью случилось то, что всё изменило. Надя лежала на диване и плакала. Молча, беззвучно, уткнувшись лицом в подушку. Она плакала так уже часа два, с тех пор как прочитала сообщение.
Днём она всё-таки нашла номер матери. Соседка помогла, сказала, что у неё есть телефон дочери бабы Вари — не самóй матери, но её старшей сестры, тёти Люды. Надя позвонила тёте Люде, объяснила, что вернулась, попросила дать контакты матери. Тётя Люда долго вздыхала, мялась, но номер дала. И вот вечером Надя, набравшись смелости, набрала.
Мать ответила сразу. Голос был холодный как лёд.
— Алло.
— Мам, это я.
— Я поняла. И что тебе нужно?
— Я вернулась. Я... я хотела поговорить.
— О чём нам с тобой разговаривать?
— Ну, просто... Повидаться, может?
— Слушай меня внимательно. — Голос матери стал жёстким, металлическим. — У меня своя семья. Муж, дети. У нас всё хорошо. И я не хочу, чтобы ты появлялась в моей жизни. Ты всё уже испортила, что могла. Зачем ты мне звонишь? Денег хочешь? Нет у меня для тебя денег. И не будет. Ты сама выбрала свою жизнь. Вот и живи теперь, как хочешь, но ко мне не лезь.
— Мам...
— Ты мне не дочь. У меня есть дети. А ты... ты просто ошибка молодости. Прощай и… не звони сюда больше.
Мать бросила трубку.
Надя еще долго держала телефон в руке и слушала короткие гудки. Ей казалось, что она падает в пропасть. Ошибка. Она — ошибка. Её не хотели. От неё отказались. Сначала в пять лет, потом в двадцать, теперь в двадцать пять. Она никому не нужна. Совсем никому.
Она бросила телефон на пол, уткнулась в подушку и заплакала. Слёзы текли по щекам, она всхлипывала, давилась рыданиями. Ей было так больно, так одиноко, так гадко, что хотелось умереть. Прямо здесь, сейчас. Зачем жить, если ты никому не нужен?
И вдруг она почувствовала что-то. Сначала лёгкое прикосновение. Потом — тяжесть. Что-то мягкое и тёплое опустилось ей на ноги. Надя замерла. Подняла заплаканное лицо и увидела Василису.
Кошка сидела у неё в ногах и смотрела. Не шипела, не убегала. Просто сидела и смотрела своими жёлтыми глазищами, и в этих глазах было что-то, что Надя не могла понять. Понимание? Сочувствие?
— Что, Василиса? — прошептала Надя. — Тебе тоже плохо?
Кошка не ответила, конечно. Но она медленно, осторожно, поднялась с места и шагнула ближе. Потом ещё ближе. А потом — Надя не поверила своим глазам — забралась к ней на колени и улеглась.
От кошки пахло помойкой, сыростью и пылью, она была тощая и лёгкая, почти невесомая. Но тёплая. Живая. Настоящая.
Василиса заурчала. Громко, раскатисто, как маленький моторчик. И от этого урчания по телу Нади разлилось странное, забытое ощущение покоя. Она вдруг поняла, что не одна. Что рядом есть живая душа, пусть и кошачья. Что кто-то пришёл к ней, когда ей было хуже всего.
Она осторожно, боясь спугнуть, положила ладонь на кошачью спину. Василиса не вырывалась. Наоборот — прижалась крепче, будто говорила: «Ну вот. Наконец-то ты поняла».
Надя гладила её худую шерсть, чувствовала каждое ребро под пальцами, и слёзы снова текли по щекам — но теперь это были другие слёзы. Не горькие. Очищающие.
— Ты тоже одна, — прошептала она. — И я одна. Давай вместе, а?
Василиса громче заурчала, и Надя приняла это за согласие. Так они и заснули — Надя на старом диване, под лоскутным одеялом, а у неё на коленях — кошка Василиса, драная, облезлая, но живая. Очень живая. И очень нужная.
После той ночи, когда Надя проплакала Василисе всю свою боль, а кошка впервые пришла к ней и легла на колени, между ними что-то изменилось. Нет, они не стали закадычными друзьями — Василиса всё ещё держалась настороженно, всё ещё пряталась, когда Надя делала резкие движения, всё ещё шипела, если та пыталась взять её на руки без спросу. Но теперь кошка перестала убегать в чулан при каждом её появлении.
Она оставалась в комнате, лежала у печки или на подоконнике и смотрела на Надю своими жёлтыми глазищами — уже не с ненавистью, а с каким-то изучающим, оценивающим выражением. Будто решала: можно тебе доверять или нет?
Надя тоже присматривалась. Утром, уходя на поиски работы, она оставляла кошке еду — что-нибудь из своего скромного пайка: кусочек колбасы, остатки каши, хлеб, размоченный в молоке. Вечером миска была пустая. Василиса ела, но так, чтобы Надя этого не видела. Гордая была кошка. Не хотела показывать свою зависимость.
— Ну и характер, — усмехалась Надя, забирая пустую миску. — Прямо как у меня.
Работы всё еще не было. Впрочем, как и денег. Несколько дней назад, Надя нашла в серванте, в вазочке, свои детские золотые сережки с красными камушками, которые ей бабушка подарила в 10 лет. Сдала в ломбард. А что еще оставалось делать?
Надя экономила каждую копейку: покупала самый дешёвый хлеб, самую дешёвую крупу, чай в пакетиках, молоко в мягких пакетах. О мясе и не мечтала. Иногда ей перепадала мелочь от соседей — то баба Нина принесёт пяток яиц «на бедность», то тётя Галя, бывшая бабушкина подруга, отсыплет картошки. Надя благодарила, краснея от стыда. Она не привыкла просить, не привыкла зависеть от чужой жалости. Но выбора не было.
Участковый на очередной отметке посоветовал сходить в центр занятости.
— Там пособие по безработице оформят. Не бог весть что, но на хлеб хватит.
Надя сходила. Оформили. Пособие выходило смешное, но и этому она была рада. Хоть что-то.
Дни тянулись однообразные, серые, похожие друг на друга. Утром она вставала, умывалась ледяной водой, пила чай без сахара, шла в центр — то в центр занятости, то просто так, чтобы хоть куда-то идти. Возвращалась, растапливала печь, готовила нехитрый ужин, ложилась спать. И так день за днём.
Но теперь с ней была Василиса. И это многое меняло.
Надя ловила себя на том, что, возвращаясь домой, она первым делом ищет глазами кошку. Есть ли в миске еда. Не случилось ли чего. Она заметила, что Василиса начала поправляться — рёбра уже не так выпирали, шерсть стала чище и мягче, а в глазах появился блеск. Но вместе с этим Надя заметила и другое. Что-то в фигуре кошки изменилось. Она стала как будто округлее. Бока раздались, живот отвис.
Сначала Надя не придала этому значения. Ну, поправилась кошка с нормальной еды, что такого. Но потом, недели через две после той самой ночи, она посмотрела на Василису внимательнее и вдруг поняла.
— Да ты беременная, — выдохнула она.
Василиса сидела на подоконнике и вылизывала лапу. Она подняла голову, посмотрела на Надю с выражением «ну да, и что?» и снова занялась лапой.
Надя опустилась на табуретку. Вот тебе и раз. Этого ещё не хватало. В доме нищета, самой жрать нечего, а тут ещё и кошка с приплодом. Она смотрела на Василису и чувствовала, как внутри закипает раздражение пополам с тревогой.
— Ну вот что мне с тобой делать? — спросила она у кошки. — Куда я котят дену? Ты об этом подумала?
Василиса на секунду оторвалась от вылизывания, зевнула, показав розовый язык и мелкие зубы, и снова уткнулась в лапу. Её это явно не волновало. Надя ругнулась сквозь зубы, но ругаться было не на кого. Кошка не виновата, что забеременела. Коты, они такие — нагулял и ушёл. А Василисе теперь расхлёбывать.
И тут Надя поймала себя на мысли: «Это я сейчас про кота или про мою мать?»
Она мотнула головой, отгоняя ненужные параллели. Встала, подошла к окну, закурила.
— Ладно, — сказала она, выпуская дым. — Будем решать проблемы по мере поступления.
Через несколько дней она пошла к бабе Нине за советом. Соседка была единственным человеком в округе, с которым Надя более-менее общалась. Баба Нина встретила её как всегда приветливо, усадила за стол, налила чаю с сушками.
— Что, Надь, совсем худо? — спросила она, глядя на её осунувшееся лицо.
— Да нет, тёть Нин, ничего. Я по другому вопросу. Кошка моя... ну, Василиса. Беременная она.
— Ой, да я знаю! — баба Нина всплеснула руками. — Я ещё неделю назад заметила, когда она у тебя на крыльце сидела. Пузо — во! Видать, кот какой-то приблудный постарался. Тут их бегает много, дачники привозят, а потом бросают.
— И что мне делать? — спросила Надя. — Я в этом вообще не понимаю ничего.
— А что делать, — баба Нина пожала плечами. — Родит — значит, родит. Кошка сама знает, что к чему. Ты её только корми получше, молочка давай, творожку, если деньги есть. Ей сейчас силы нужны. А родит — котятам тоже хорошее питание понадобится, она их молоком кормить будет.
Надя вздохнула. Денег не было ни на молочко, ни на творожок.
— Слушай, — сказала баба Нина, заметив её состояние. — У меня коза доится, я тебе молока буду давать понемногу. Много не обещаю, но на кошку хватит. А ты за это, может, поможешь мне по огороду? Спина у меня уже не та, а картошку сажать надо.
— Конечно, — сказала Надя. — Я помогу.
Так и порешили.
С того дня Надя стала ходить к бабе Нине помогать — то грядки вскопать, то сорняки выполоть, то воды натаскать. Работа была нехитрая, но после пяти лет в колонии, где физический труд был нормой, Наде это было не в тягость. Наоборот — работа на земле успокаивала. Пахло весенней сырой почвой, молодой травой, где-то пели птицы, по синему небу плыли белые облака. После серых тюремных стен всё это казалось нереальным. Слишком ярким. Слишком живым.
Василиса меж тем всё больше тяжелела. Живот у неё стал большим, она ходила медленно, вразвалку, много спала и почти перестала выходить на улицу. Надя оборудовала ей лежанку в углу кухни — старую картонную коробку, выстеленную тряпками. Василиса коробку оценила, забралась туда и проводила там большую часть дня.
Надя теперь каждый вечер наливала ей блюдечко козьего молока от бабы Нины. Василиса лакала его неторопливо, с достоинством, будто принимая подношение по праву. Потом поднимала голову, облизывалась и смотрела на Надю долгим взглядом. И в этом взгляде Наде чудилась благодарность.
— Ладно, ладно, — говорила она, смущаясь. — Не смотри так. Молоко не моё, соседкино. Ей спасибо говори.
Василиса щурилась и начинала мурлыкать.
Однажды вечером, Надя сидела на диване и листала старый бабушкин альбом с фотографиями. Она нашла его в буфете, когда искала иголку с ниткой. Альбом был потрёпанный, с бархатной обложкой, каких сейчас уже не делают. В нём были чёрно-белые и цветные снимки: бабушка молодая, бабушка с дедом, которого Надя никогда не видела, мать в детстве. И Надя тоже — маленькая, в смешном платье, с бантом на голове.
Она смотрела на снимки и чувствовала, как внутри до боли сжимается сердце… или душа болит, не разберешь. Вот она с бабушкой на крыльце. Вот она с ведёрком в песочнице. Вот она держит на руках собачку — это была соседская болонка, они один раз взяли её на передержку.
Бабушка на всех фотографиях смотрела на Надю с такой любовью, что у Нади перехватывало горло.
— Прости меня, бабуль, — прошептала она. — Я тебя подвела.
Василиса подняла голову из своей коробки, прислушалась. Потом, кряхтя, выбралась наружу, подошла к дивану и запрыгнула на него — теперь уже не так легко, как раньше, а тяжело, неуклюже. Подошла к Наде и ткнулась носом в её руку.
— Ты что? — спросила Надя.
Кошка заурчала и легла рядом, привалившись тёплым боком к бедру.
— А, ты утешаешь меня? — Надя улыбнулась сквозь слёзы. — Спасибо. Я в порядке.
Она погладила Василису по голове. Кошка прикрыла глаза и замурлыкала громче.
— Знаешь, — сказала Надя, — я раньше не понимала, зачем бабушка тебя завела. Думала, ну кошка и кошка. А теперь понимаю. Ты её, наверное, так же утешала, когда я… когда бабушка одна осталась. Да?
Василиса не ответила, но её урчание стало ещё громче.
Роды начались через три дня, ночью.
Надя проснулась от странного звука — низкого, гортанного мяуканья, которое не было похоже на обычное. Она села на диване, включила свет. Василиса металась по кухне, тяжело дыша, и явно не понимала, что с ней происходит.
— О господи, — Надя вскочила. — Началось!
Она растерялась. Что делать? Как помогать? Она же ничего не понимает в кошачьих родах! На ум пришло только одно — бежать к бабе Нине. Но на часах была половина первого ночи, соседка наверняка уже спала.
— Так, спокойно, — сказала Надя сама себе. — Ты взрослая женщина. Ты пять лет в колонии прожила. Неужели с кошкой не справишься?
Она вспомнила, что баба Нина говорила: кошка сама знает, что делать, ей нужен просто покой и безопасность. Надя быстро принесла чистые тряпки, миску с тёплой водой, положила в коробку ещё одну подстилку помягче. Потом села рядом с коробкой и стала ждать.
Василиса тем временем затихла. Она забралась в коробку, свернулась клубком и тяжело, часто дышала. Надя сидела рядом и гладила её по голове, по спине, осторожно, чтобы не мешать.
— Давай, девочка, давай, — шептала она. — Ты справишься. Я тут. Я рядом.
Первый котёнок появился примерно через час. Крохотный, мокрый, слепой, он выскользнул на свет и запищал тоненьким голоском. Василиса тут же принялась его вылизывать, перегрызая пуповину. Надя сидела, замерев, и смотрела на это чудо. Никогда в жизни она не видела, как рождаются котята. Зрелище было одновременно пугающим и прекрасным.
Второй котёнок появился следом, минут через двадцать. Третий — ещё через полчаса. Потом наступила пауза, и Надя уже решила, что всё, но нет — где-то под утро родился и четвёртый, самый маленький и слабый.
Василиса вылизывала своих детей, обогревала их, а они, слепые, тыкались носами в её живот, ища молоко.
— Ты мама, — прошептала она. — Ты мама, Василиса.
Кошка подняла голову и посмотрела на неё.
— Спасибо тебе, — вдруг сказала Надя.
Она не знала, зачем это сказала. Но это было правдой.
Утром Надя побежала к бабе Нине.
— Родила! — выпалила она с порога. — Четверых! Ночью!
Баба Нина всплеснула руками:
— Четверых?! Ой, молодец какая! А ты что ж не позвала меня?
— Да я сама справилась, — сказала Надя и сама удивилась тому, как гордо это прозвучало. — То есть... кошка сама. Я просто сидела рядом.
— Вот и правильно! — кивнула соседка. — Им, зверям, главное — чтобы человек рядом был. Чтобы не бросал. А остальное они сами умеют.
—- Я не брошу, – уверенно ответила Надя и поняла, что это истинная правда.
Надя возвращалась домой с бидончиком молока и думала над этими словами. Не бросать. Быть рядом. Казалось бы, так просто. Почему же у людей это получается хуже, чем у кошек?
Дома она застала идиллию. Василиса лежала в коробке, а вокруг неё, причмокивая и попискивая, копошились четыре крохотных комочка — два рыжих, как мать, один серый и один чёрно-белый.
— Красавцы, — сказала Надя, присаживаясь рядом. — Ну, здравствуйте.
Василиса благосклонно щурилась и мурлыкала.
С этого дня жизнь Нади наполнилась новым смыслом. Котята требовали заботы — Василисе нужно было хорошо питаться, чтобы кормить молоком, нужно было менять подстилку в коробке, следить, чтобы котятам было тепло. Надя крутилась как белка в колесе. У бабы Нины взяла ещё работы в огороде, чтобы отрабатывать молоко и творог. В доме устроила генеральную уборку — заделала все щели, откуда могло дуть, постелила на пол старый ковёр, чтобы котятам было мягко, когда они начнут выползать из коробки.
Когда через две недели котята открыли глаза и начали неуверенно исследовать кухню, Надя поняла, что пропала окончательно. Она могла весь вечер сидеть на полу и смотреть, как они играют, как неуклюже перебирают лапками, как падают, смешно перекатываясь через голову. Серый, которого она мысленно назвала Дымком, был самым смелым — первым выбрался из коробки, первым попробовал лакать молоко из блюдца.
Рыжие, которых она про себя звала Рыжик и Огонёк, были поспокойнее, но тоже не отставали. А чёрно-белый, самый маленький, которого она назвала Пушком за пушистую шёрстку, долго оставался маминым хвостиком, не отходя от Василисы ни на шаг.
Василиса тоже изменилась. Из настороженной, диковатой кошки она превратилась в гордую и спокойную мать семейства. Она позволяла Наде брать котят в руки, гладить их и даже переносить с места на место. Больше того — если Надя задерживалась, Василиса начинала мяукать и искать её по дому.
— Да тут я, тут, — смеялась Надя. — Что ты как маленькая?
Но в глубине души ей это нравилось. Кто-то искал её. Кто-то ждал. Кому-то она нужна. Это дорогого стоило.
К полутора месяцам котята уже вовсю бегали по дому. Надя смеялась до слёз, наблюдая за их проделками: как они забираются на диван и скатываются кубарем вниз, как охотятся на мух, как воруют друг у друга еду. Дом, ещё недавно мёртвый и тихий, наполнился шумом, вознёй, писком и мурлыканьем. Он снова стал живым.
Но вместе с радостью пришла и тревога. Котята росли, и вопрос, который Надя раньше отгоняла от себя, встал в полный рост. Что с ними делать дальше? Оставить всех — невозможно. Четыре кошки в доме плюс Василиса — никаких денег не напасёшься, да и прокормить такую ораву нереально. Надо было раздавать.
Мысль эта причиняла Наде почти физическую боль. Она привыкла к каждому из этих пушистых комочков. У каждого был характер, привычки, любимые игры. Дымок любил забираться Наде на плечо и ездить там, как попугай. Рыжик обожал спать у неё в ногах. Огонёк был главным охотником на мух. А Пушок, самый маленький, каждое утро будил её, тыкаясь мокрым носом в щёку.
Но выбора не было.
— Ладно, — сказала однажды Надя Василисе. — Пора искать нашим детям новый дом.
Василиса посмотрела на неё долгим взглядом. Наде показалось, что кошка всё поняла. И приняла.
Надя начала с разговоров с соседями. Баба Нина согласилась взять Рыжика — сказала, что мыши в подполе замучили, а кошка в доме — оно и кстати. Тётя Галя, бабушкина подруга, взяла Огонька для внуков.
Оставались Дымок и Пушок.
— Этих мы тоже обязательно пристроим. Может не сразу, но пристроим, — сказала Надя Василисе. — А пока не нашли для них хозяина, с нами поживут.
Василиса заурчала. Видимо, была не против.
И вот, когда котятам исполнилось два месяца, Надя посадила Пушка в корзинку и пошла по домам — отдавать Дымка и знакомиться с теми, кто согласился взять остальных. Ей хотелось увидеть, где будут жить её питомцы. Убедиться, что их не обидят.
Последним в списке был дом на другом конце улицы. Там жил мужчина с двумя детьми — так сказала почтальонша. Им, мол, как раз нужен котёнок, дети просят. Надя таких подробностей не знала, просто запомнила адрес.
Дом был большой, добротный, из свежего бруса, с высокой крышей. Двор огорожен красивым, резным забором. Видно было, что строили его недавно и с любовью. Во дворе стояла машина — старенький УАЗ с фаркопом, а рядом с ним возился мужчина лет тридцати пяти, что-то чинил под капотом.
— Здравствуйте, — сказала Надя, подходя к калитке.
Мужчина выпрямился, вытер руки о тряпку. Он был высокий, крепкий, с короткой стрижкой и усталыми глазами. На нём была рабочая куртка, заляпанная маслом.
— Здрасте, — ответил он без особого интереса.
— Мне сказали, вы котёнка хотели. Для детей.
Мужчина прищурился. Посмотрел на корзинку в её руках.
— Котёнка? А, ну да. Пацаны просили. Только я не знаю... — он замолчал, будто сомневаясь. — Не знаю пока как правильно ухаживать за маленькими котятами.
Тут из дома выбежали двое мальчишек. Один лет семи, другой помладше, лет пяти. Увидели корзинку и рванули к калитке.
— Пап, это котёнок?! — закричал старший.
— Дай посмотреть! Дай! — запрыгал младший.
Надя открыла корзинку. Дымок высунул любопытную мордочку.
— Ой, какой хорошенький! — выдохнул старший. — Пап, можно мы его возьмём? Пожалуйста! Мы будем ухаживать, честное слово!
Мужчина вздохнул, потёр лоб. Посмотрел на Надю, на детей, на котёнка.
— А он приучен? — спросил он. — В смысле, к лотку там, к еде?
— Приучен, — сказала Надя. — К лотку, к миске, ко всему. Мать у него домашняя, так что...
— Ладно, — сдался мужчина. — Берём.
Дети радостно загалдели, схватили корзинку и утащили в дом. Мужчина и Надя остались у калитки.
— Меня Виктор зовут, — сказал мужчина, протягивая руку.
— Надя. Я тут рядом живу, через четыре дома. Бабушкин дом.
— А, знаю. Дом Варвары Степановны. Так это ты её внучка?
— Я.
— Понятно. — Виктор помолчал, потом добавил: — А котёнка-то как зовут?
— Дымок. Он серый, вот и Дымок.
— Дымок, — повторил Виктор. — Ладно, пусть будет Дымок. Спасибо тебе.
— Не за что. — Надя уже повернулась уходить, но Виктор вдруг сказал:
— Слушай. А ты... ну, ты с детьми-то как, ладишь?
— В смысле?
— Да понимаешь, — он покусал губу, — у меня ситуация такая. Жены нет. Умерла три года назад. Я работаю много, на лесозаготовках. Пацаны одни остаются. То соседка присматривает, то сестра приезжает. Но соседка старенькая, у сестры своя семья появилась. Раньше-то она с нами жила, а теперь вот замуж вышла. Мне бы кто помог. Ну, присмотреть за ними, пока я на работе. Накормить, уроки проверить. Я заплачу, конечно. Не бесплатно.
Надя замерла. Предложение было неожиданным. Она вообще-то искала работу — и работа сама пришла.
— А вы не боитесь? — спросила она тихо. — Брать чужого человека в дом?
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подписаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.