В прошлом году выпускник Королевского колледжа в Лондоне и Московской государственной консерватории им. П.И. Чайковского стал дирижером-постановщиком оперы «Тоска»16+ в столице Кубани, поразившей ценителей яркостью вокальных партий и роскошной сценографией. Премьера получила положительные оценки, и Музыкальный театр решил продолжить сотрудничество с маэстро. Второй работой именитого музыканта на площадке стала «Травиата»16+, которую публика смогла услышать в преддверии майских праздников. От себя добавлю, что Джереми — легкий, но в то же время глубокий собеседник. Мы шутим, но говорим на серьезные темы: в чем принципиальное отличие двух великих произведений, написанных итальянцами в разное время, где проходит граница между традицией и новым смыслом и как звучит современный Краснодар.
Два разных мира
— Джереми, я прочла вашу биографию. Знаю, почему остались в России — на это повлияла любовь к девушке, которая и стала вашей женой, а как вы оказались в Музыкальном театре?
— Летом мне позвонил режиссер Эдем Ибраимов, с которым работали в Московской консерватории, и предложил подключиться к постановке «Тоски» в Краснодаре. Сказал, что там произошли какие-то накладки: «Можешь? Хочешь? Срочно». Разумеется, да! Это одна из моих любимых опер, поэтому решение было мгновенным. На подготовку — неделя. Видимо, все сложилось, и меня пригласили вновь, дирижировать «Травиатой».
— Принципиальное отличие между «Тоской» и «Травиатой» в чем? Открою секрет: их иногда даже путают…
— Это два совершенно противоположных мира и разные стилистики. «Тоска» — начало XX века. Веризм, сквозное действие, напряженная драматургия, сложный гармонический язык, где эмоция, как кинематографическая вспышка. «Травиата» же написана в середине XIX века. Бельканто, структура с ариями, ансамблями, дуэтами — совершенно иная выразительность: не менее глубокая, но более вокально ориентированная и «дышащая». Язык ее ближе к Россини, к Моцарту. Если резюмировать —
у Верди эмоции проходят через голос, а у Пуччини через оркестровую ткань.
Большой потенциал
— Вы собирались стать вокалистом. Как этот опыт повлиял на дирижирование оперой?
— Да, одно время видел себя оперным певцом. Потом понял, что дирижировать у меня получается лучше. Вообще дико волновался, когда пел. Но этот опыт, действительно, очень помогает. Знаю, как мыслит певец, что ему нужно и где ему трудно. Это не только про технику история — это про эмпатию в первую очередь: дирижер должен уметь «встать на место» артиста. Тогда только возникает доверие, без которого в опере ничего не работает.
— Есть ли у вас универсальный язык общения с музыкантами или каждый коллектив требует определенной стратегии?
— Стратегия одна: максимально эффективно и вежливо добиться результата. Конечно, каждый коллектив уникален. С оркестром Музыкального театра мы работаем более полугода, и у нас уже появились свои шутки и фишки. Иногда не могу в моменте подобрать верное слово на русском, но есть универсальные итальянские термины. Был интересный опыт в Вене, когда я вел репетицию на русском, немецком и английском одновременно. Струнники — из СНГ, духовики из Австрии, Германии, Чехии. Приходилось повторять одно и то же на трех языках.
— В чем особенность нашего оркестра? Как вы можете его в целом охарактеризовать?
— Здесь играют с душой, и это большая редкость. Даже слишком эмоционально играют! Порой приходится сдерживать эту энергию, чтобы выстроить драматургию, иначе кульминация будет в каждом такте. Но лучше избыток чувства, чем его отсутствие. Ваши музыканты любят свое дело. Когда играли «Тоску», мне казалось, что нахожусь не в Краснодаре, а в Вене. У оркестра есть большой потенциал, как и у Музыкального театра. Хорошая группа валторн. И не только я это заметил, но и маэстро Фабио Мастранджело, когда приезжал в августе.
«Страдаю вместе с героем»
— Всегда интересовало: когда дирижер слышит в моменте кульминационную партию художника Марио Каварадосси в «Тоске», что чувствует? Важно ведь не уйти в эмоции.
— Всегда переживаю и стараюсь прожить вместе с певцами каждую ноту и каждое слово. Герой страдает, и я страдаю вместе с ним.
— Надо еще дирижировать при этом…
— Конечно! И не просто держать темп. Наоборот, если дирижер эмоционально включен, оркестр это чувствует и дышит вместе со сценой. Тогда и возникает единый организм. Иначе банально получается, скучно… Моя задача, чтобы все играли и пели об одном и том же.
«Интерпретация начинается с вопроса»
— В одном из интервью вы сказали, что сразу влюбились в русскую литературу. Какая книга произвела первое сильное впечатление?
— Мне очень понравилось произведение «Отцы и дети» Тургенева. В нем потрясающая структура и эмоциональный нерв. И, что интересно, эта тема — конфликт поколений — напрямую перекликается с «Травиатой». Для Верди ключевой мотив — отношения отцов и детей, давление, внутренние разломы.
— Думала, назовете один из романов Достоевского.
— Читаю Федора Михайловича, но для меня пока что его тексты сложны, особенно на русском. Десять лет назад прочел «Мастера и Маргариту» Булгакова. На английском, правда. Был поражен.
— А когда открываете новую партитуру, что происходит раньше: понимание структуры или интуитивное слышанье формы?
— Это хороший вопрос. Стараюсь соединить оба подхода. Сначала — широкая форма, затем все глубже, до каждой ноты, а потом собираю все в единое целое. Параллельно изучаю контекст: биографию композитора, эпоху, тексты. Музыка не существует в вакууме. Она рассказывает слушателю об идеях и чувствах. Если музыка известная, знакомая, с одной стороны, это помогает, с другой, мешает — тебе же надо свою интерпретацию выдать. При этом не имеешь права игнорировать традиции, но должен привнести что-то свое.
— Где проходит граница между замыслом композитора и вашей интерпретацией?
— Тонкий момент. Интерпретация начинается с первого вопроса, который ты задаешь партитуре. Добавлю, что важно не копировать традиции слепо, но и не разрушать их ради новизны. Нужно понимать: почему именно этот звук, темп, жест. Ответ на вопрос «зачем?» — ключевой для дирижера.
— «Травиата» в вашей версии чем будет отличаться, так скажем, от «исходника»?
— Будут некоторые детали, которые, надеюсь, зрители услышат и оценят. Но, конечно, я не имею права ничего менять в глобальном плане. Не совсем корректно говорить, что это моя интерпретация. Это наша интерпретация. Совместное творчество с оркестром и вокалистами.
«В будущее «Тоски» никто особо не верил»
— Про что современная опера? Вы отмечали, что ее нужно популяризировать.
— Жанр сложный для восприятия, на грани перформанса скорее. Когда современный композитор пишет оперу, он думает, что до него были Вагнер, Моцарт… Которые уже все сказали. Они ищут новые выразительные средства, способы играть на некоторых музыкальных инструментах. Это и расширение вокальной техники, и эксперименты в музыкальной форме, и соединение разных жанров.
— Будущее у этого направления есть?
— Напомню, что когда-то и «Тоску» критиковали и особо никто не верил в ее будущее. Сегодня это один из самых популярных спектаклей в мире.
— Почему не на слуху современные композиторы?
— Вопрос сложный. Основное — это риск. Не каждый театр решится ставить неизвестных. Современные авторы есть. Знаю, что в Казани исполняют современные оперы, в Большом театре иногда бывает, в Перми. Есть еще и другая любопытная сторона — существует огромное количество забытых опер, которые в свое время могли быть популярными, но до нас дошла лишь малая часть. У Сальери много красивых опер. Гайдн написал 21 оперу, а их не исполняют. Время все расставляет по местам.
— Творчество каких композиторов с годами стали воспринимать иначе?
— Не особо понимал Густава Малера. Начал изучать его биографию и стал воспринимать написанную им музыку. У меня были сложные отношения с Бартаком, если можно так выразиться, но сейчас, когда много работаю с современной музыкой, чувствую его произведения иначе.
«В спорт-зале «заходит» фолк-метал»
— У дирижеров все время в голове что-то играет? Как спасаться от прекрасного, но шума?
— Про своих коллег не могу сказать, но у меня почти всегда музыка звучит в голове. Иногда это напрягает, особенно когда спать хочется! Не знаю, сколько часов после прогона «Травиаты» меня не покидали некоторые партии! Случается и наоборот: надо готовиться к концерту или спектаклю, но почему-то «играет» другая композиция, сбивает тебя.
— Тишина — это роскошь?
— Да, тишину люблю… Море, горы, лес. Но если долго отдыхаю, устаю и хочу работать. Достаточно двух дней тишины, чтобы восстановиться. Если нужен «детокс», обращаюсь к музыке, которую вообще не дирижирую. Нравятся композиторы эпохи Ренессанса, особенно английский органист Томас Таллис. Рекомендую. Моя жена открыла для меня жанр симфонического фолк-метала — в спортзале «заходит», потому что под классику особо не потренируешься.
«Россия стала моим домом»
— Представим, что Краснодар — это музыка. Какая?
— Краснодар у меня ассоциируется именно с итальянской оперой. С солнцем, открытостью, легкостью! Это город с южным темпераментом. Не Пуччини, а скорее Россини или Доницетти.
— Сейчас у нас погода совсем не типичная. Нам крайне непривычно жить под небом, затянутым свинцовыми тучами.
— Просто британский дирижер приехал и привез с собой дожди! Уеду, и погода наладится! Шучу.
— Сколько лет вы живете в России?
— В сентябре будет ровно десять. Юбилей! Для меня эти годы стали периодом счастья. Я нашел здесь свое место — как в личной жизни, так и в профессии. Обрел свой дом. В России мне хорошо и комфортно.