Очередная ночная смена катилась к утру. Осенний дождь сменился мокрым снегом, который тяжелыми хлопьями налипал на решетки цокольных окон морга. Саня сидел неестественно прямо, напряженно вслушиваясь в монотонное гудение старых холодильников в темном коридоре.
— Все ждешь, что кто-то в дверцу постучит изнутри, студент? — хрипло усмехнулся Семенов, нарезая дешевую копченую колбасу охотничьим ножом прямо на вчерашней газете.
Саня вздрогнул.
— Александр Сергеевич, ну вас… После того деда с монетой я вообще спать перестал. Каждую тень шарахаюсь.
— Нервы лечить надо, — судмедэксперт отправил кусок колбасы в рот и начал медленно жевать. — Химией. Магнием, например, или валерьянкой. Я тебе сто раз говорил: мертвые — самый спокойный народ. Опасаться надо живых. И совпадений. Возьми, к примеру, дело об электрике.
Саня заинтересованно моргнул, чуть расслабив плечи:
— Каком электрике?
— Год, дай бог памяти, две тысячи пятый. Зима была лютая, метель выла в вентиляции так, что черти мерещились. Привезли к нам парня с районной подстанции. Полез в трансформаторную будку по пьяной лавочке, ну и получил разряд. Обгорел знатно. Положил я его на второй стол, жду, пока оттает немного для вскрытия, потому что он до приезда милиции в сугробе часа два пролежал. Окоченел так, что скальпель сломаешь.
Семенов налил себе крепкого чифира и с шумом отпил.
— Сижу я здесь, в ординаторской. Журнал заполняю. И тут свет начинает мигать. А потом раз — и вырубился полностью. Только аварийка в коридоре щелкает. У нас тогда щиток старый был, советский еще, в подсобке висел. Беру я фонарик и иду туда. А путь, сам понимаешь, через секционный зал.
Саня перестал жевать печенье и уставился на старого врача.
— Иду я мимо столов. Тихо, холодно. И вдруг слышу шепот. Сиплый такой, глухой звук. Как будто из пустой трубы дует.
— Электрик? — одними губами спросил студент.
— Он самый, — кивнул Семенов. — Лежит и шепчет: «Двести… сорок… двести… сорок…». Ну, я мужик ученый. Понимаю — электротравма, остаточное напряжение в тканях, мышечные спазмы голосовых связок, остатки воздуха выходят из поврежденных легких. Сложная биомеханика, но абсолютно объяснимая. Я подошел поближе, посветил на лицо. Рот приоткрыт, грудная клетка еле заметно опускается.
Семенов сделал театральную паузу, неторопливо доставая сигарету из мятой пачки.
— И что дальше? Вы его тоже… обратно в холодильник уложили? — не выдержал практикант.
— Да куда его укладывать, он на столе лежит. Я ему говорю: «Лежи спокойно, паря, отработался ты уже». Отворачиваюсь, чтобы к щитку в подсобку идти. И тут шепот меняется. Становится четким. И голос другой, не хриплый, а обычный. Он говорит: «Не лезь, Саня. Ноль отгорел. На корпусе фаза».
Студент побледнел как мел.
— Меня Саней зовут…
— Меня, студент, вообще-то тоже Сашей зовут. Александр Сергеевич я, если ты забыл. Так вот, я тогда на месте замер. Стою, луч фонаря в стене дыру сверлит. Поворачиваюсь обратно к столу — лежит, молчит. Окоченевший кусок мяса. Ну, думаю, переработал дед. Галлюцинации слуховые на фоне сильной усталости и мигающего света. Пошел в подсобку.
— Не трогали щиток?! — выдохнул Саня.
— Трогал, — хмыкнул Семенов. — Подошел к щитку. Рука уже к железной дверце тянется. И тут в голове снова этот голос: «На корпусе фаза». Я остановился. Взял с полки резиновую дубинку — от сторожа старого осталась — и аккуратно так по дверце стукнул.
Семенов затянулся и выпустил густое облако горького дыма.
— Как бахнет! Искры во все стороны, дубинку из рук вырвало с такой силой, что мне палец выбило, паленой резиной завоняло так, что хоть святых выноси. Реально ноль отгорел, и все двести двадцать вольт на железный корпус щитка пошли. Взялся бы я за ручку голой рукой — лег бы на соседний стол с тем электриком.
В ординаторской повисла тягучая, плотная тишина.
— И как… как ваша физика с химией это объясняют? — робко спросил студент, нервно сглотнув.
Семенов пожал плечами и затушил сигарету о край пепельницы.
— Интуиция, Сашок. Подсознание. Я краем глаза заметил искрение у щитка еще до того, как свет погас. Мозг зафиксировал опасность, включил защитный механизм и выдал предупреждение в виде слуховой галлюцинации, привязав ее к объекту, который был перед глазами — к трупу электрика. Вот тебе и вся твоя мистика. Высшая нервная деятельность во всей красе.
— Да как же… А терминами откуда мозг владел? Почему он сказал именно «отгорел ноль»? Вы же не электрик, вы врач! Откуда ваше подсознание знало такие детали?
Семенов посмотрел на Саню долгим, тяжелым взглядом из-под нависших седых бровей. Затем медленно положил правую руку на стол и закатал рукав. От запястья до локтя кожу покрывал старый, причудлививо извивающийся шрам от глубокого электрического ожога, похожий на ветвистое дерево.
— Дед мой электриком был, — тихо сказал Семенов, не отрывая взгляда от глаз студента. — С детства слова помню. Пей чай, студент. Стынет.
–————————————————
Стрелки старых настенных часов перевалили за половину пятого. Дождь за окном прекратился, сменившись плотным, липким туманом, который белесой пеленой прижался к решеткам цоколя. В морге царила та особенная, тяжелая предрассветная тишина, когда кажется, что само время замерзло вместе с постояльцами холодильных камер.
Саня сидел на кушетке, плотно обхватив руками стакан с горячим чаем. Его все еще слегка потрясывало. Семенов, невозмутимый как скала, чистил под ногтями лезвием одноразового скальпеля.
— Не спится, студент? — не поднимая глаз, спросил судмедэксперт.
— Как тут уснешь, Александр Сергеевич, — буркнул Саня. — Мне теперь до пенсии глаза закрывать страшно. То окоченение у вас, то галлюцинации… У вас что, на каждый случай из жизни научный термин есть?
Семенов отложил скальпель, вытер руки о полотенце и потянулся за очередной сигаретой.
— А как же. Медицина, Сашок, наука точная. Она не терпит недосказанности. Страх рождается там, где заканчиваются знания. Вот ты слышал когда-нибудь про трупные вокализации?
Саня поперхнулся чаем.
— Про что? Они еще и поют у вас, что ли?!
Семенов усмехнулся пугающей улыбкой, выпустив клуб дыма в потолок.
— Не поют. Но звуки издают дивные. Голубой кит позавидует. Слушай сюда. Год две тысячи первый. Жара стояла в июле страшная, асфальт плавился. Звонят из милиции: на старом затопленном карьере за городом достали парочку «черных водолазов». Искали они там то ли цветмет на дне, то ли технику затопленную, да оборудование подвело. У одного редуктор заклинило, второй его наверх потащил. Да только быстро потащил. С сорока метров — камнем на поверхность. Понял, о чем я?
— Декомпрессия, — тихо сказал Саня. — Кессонная болезнь.
— Отличник, — кивнул врач. — Она самая. Кровь закипает, азот превращается в пузырьки, ткани рвет. Привезли их ко мне. Положил я того, что помоложе, на первый стол. Раздулся он страшно, кожа багровая, крепитация при пальпации — как будто под кожей целлофан лопается. Газ.
Семенов сделал паузу, гипнотизируя тлеющий огонек сигареты.
— Смена была тоже ночная, только душная до тошноты. Я сижу тут, кроссворд гадаю. Вентилятор тарахтит. И вдруг сквозь этот тарахтящий звук слышу свист. Тонкий такой. «Фью-у-уть…» из секционного зала.
Саня инстинктивно вжался спиной в стену.
— Я туда. Думал, может сквозняк в окне. Подхожу к первому столу, а жмурик… свистит. Губы у него слегка приоткрыты, грудная клетка надута как барабан, и из трахеи прямо через плотно сжатые голосовые связки выходит азот с трупными газами. Давление ищет выход. Обычная физика газов и жидкости.
— Ну, свистит и свистит, — попытался бодриться студент. — Вы же сами сказали, газ выходит.
— Газ выходит, — согласился Семенов. — Только процесс этот не статичный. Трупное окоченение охватывает мышцы гортани неравномерно. Связки то натягиваются, то расслабляются под давлением. А из-за этого меняется тональность. И вот стою я над ним в три часа ночи, Саня, а его свист начинает скакать по нотам.
Семенов вдруг сам тихонько свистнул, изобразив мотив, от которого у Сани волосы на затылке встали дыбом:
— «Спи, моя радость, усни… В доме погасли огни…»
Саня вытаращил глаза.
— Он что… колыбельную свистел?! Трупу? Из-за газа? Александр Сергеевич, вы издеваетесь!
— Ни капли, — хладнокровно ответил Семенов. — Идеальное совпадение частот. Это называется апофения, Сашок. Или акустическая парейдолия. У человеческого мозга есть мощнейший механизм выживания — он ищет знакомые паттерны в случайном шуме. Ветер воет в трубе — нам кажется, что кто-то плачет. Мертвец сбрасывает давление из легких через спазмированную гортань — а наш уставший мозг подгоняет этот свист под знакомую колыбельную, пытаясь упорядочить хаос.
— То есть… вы просто услышали то, что мозг сам дорисовал? — с облегчением выдохнул Саня. Ему очень понравился этот научный термин. Он возвращал мир в привычные рамки здравого смысла.
— Именно. Чистая нейробиология. Я даже задокументировать это решил. Уникальный же случай. У меня тогда китайский диктофон кассетный был, лекции на него писал. Я сходил в ординаторскую, взял его, поднес к лицу водолаза и записал пару минут этого «концерта», чтобы студентам потом парейдолию демонстрировать.
Врач выдвинул нижний ящик своего стола. Покопавшись среди старых бланков и сломанных ручек, он извлек на свет пыльный, пожелтевший от времени кассетный диктофон «Panasonic». Щелкнул кнопкой, открывая отсек — внутри матово поблескивала старая кассета.
Саня сглотнул. Термин термином, но слушать это ему совершенно не хотелось.
— Хочешь докажу? — Семенов придвинул диктофон ближе к студенту. — Убедишься, что мистики нет.
Не дожидаясь ответа, эксперт нажал на тугую кнопку «Play».
Диктофон зашипел белым шумом. Затем сквозь треск старой пленки пробился ровный, гулкий звук работающего вентилятора. А потом… потом начался свист. Тонкий, сиплый, неестественный, колеблющийся звук, в котором действительно, пугающе четко угадывался ритм знакомой колыбельной. Звук был монотонным, безэмоциональным, мертвым.
Саня сидел ни жив ни мертв.
Спустя минуту свист на пленке пошел на спад, превратившись в тихое шипение выходящего воздуха. А затем воздух прервался мокрым, булькающим звуком, и хриплый, искаженный голос с пленки произнес:
«Ты не ту ноту взял, доктор».
Раздался громкий щелчок — Семенов нажал на стоп.
В ординаторской повисла такая тишина, что было слышно, как стучит кровь в висках у санитара. Саня смотрел на диктофон, чувствуя, как по спине стекает ледяная струйка пота, а желудок сворачивается в узел.
— А… А-Александр Сергеевич… — заикаясь, выдавил из себя студент, показывая пальцем на старый пластиковый аппарат. — Это… Что это было? Ваш мозг дорисовал?! Какой к черту паттерн?!
Семенов спокойно взял диктофон, вытащил кассету, стряхнул с нее пыль и бросил обратно в ящик стола.
— Деградация магнитной ленты, Александр. Кассета старая, я на нее до этого шансон на рынке записывал, потом лекции профессора Гольдмана по анатомии, потом еще что-то. Произошло наложение слоев при перезаписи, электромагнитное искажение. Кусок старой аудиодорожки всплыл поверх шипения газов из-за перепада напряжения в головке звукоснимателя. Элементарная радиотехника.
Саня смотрел на невозмутимое каменное лицо эксперта, и в этот момент старый судебный медик пугал его гораздо больше, чем все мертвецы в холодильниках этого морга вместе взятые.
— Идите спать, студент, — мягко сказал Семенов, беря в руки газету. — Через час рассвет. А при свете солнца физика работает на порядок убедительнее.
–———————————————