По мотивам песни группы «Король и Шут»
Девушка, которая видела слишком много
В одном городе, где старые дома теснятся друг к другу, как испуганные дети на школьной линейке, а уличные фонари мигают таким ритмом, будто пытаются передать азбукой Морзе: «Уходи, пока можешь», жила-была девушка. Звали её Лена.
Город назывался Зареченск. Он был серым, пыльным и неуютным, как старая шапка, которую давно пора выбросить, но всё никак не доходят руки. В Зареченске не случалось чудес. Здесь даже Новый год отмечали без огоньков — потому что огоньки воровали местные хулиганы, а новые покупать было не на что.
Но Лена не замечала серости. Она носила в себе другой мир.
Лена была художницей. Не той, что рисует натюрморты с яблоками и вазами, потому что «так надо для поступления». И не той, что ходит на пленэры и тоскует по видам Волги. Лена рисовала то, что видела внутри себя. А внутри себя она видела странные вещи.
Замки, которых нет на картах. Леса, где деревья растут корнями вверх, а кроны уходят глубоко под землю, как будто кто-то перевернул мир вверх дном и забыл перевернуть обратно. Людей с пустыми глазами — без зрачков, без радужки, без всякого выражения, но при этом с кривыми улыбками, от которых хотелось перекреститься, даже если ты атеист. И ещё она рисовала кукол. Много кукол. Девочек, мальчиков, стариков — все с одним и тем же лицом. С её лицом.
— Лена, — говорила её мать, заглядывая в комнату и с опаской косясь на мольберт. Там стояла новая картина: девушка в белом платье танцевала на фоне горящего леса. — Ты бы рисовала что-то нормальное. Цветочки там, домики, солнышко. Люди же смотрят. Соседи уже спрашивают, не сектантка ли ты.
— Это не кошмары, мама, — тихо отвечала Лена, не отрываясь от мольберта. Кисть в её руке двигалась сама, как будто кто-то водил ею сверху. — Это другой мир.
— И что, в том мире все такие страшные?
— В том мире все настоящие, — сказала Лена.
Мать не поняла, вздохнула и ушла. Она была женщиной простой, работала бухгалтером и считала, что искусство — это когда на картине всё понятно: трава зелёная, небо голубое, люди улыбаются. А у Лены трава была чёрной, небо багровым, а люди даже на портретах отказывались улыбаться.
— У неё просто переходный возраст, — успокаивала себя мать, помешивая суп. — Перерастёт. Все перерастают.
Но Лена не перерастала. Она не выбирала эту судьбу. Скорее, судьба выбрала её.
Всё началось, когда ей было семь лет. Она тогда ещё не рисовала — просто смотрела. Однажды ночью, когда город спал, а за окном шёл дождь, Лена сидела на подоконнике и смотрела на лужу под фонарём. В луже отражалась луна. Но луна была не одна — их было две. Одна настоящая, на небе, и одна в воде. А потом Лена заметила третью. Маленькую, бледную, которая стояла на краю лужи и смотрела на неё в упор.
— Ты кто? — спросила Лена шёпотом.
— Я ты, — ответила луна.
Лена зажмурилась. Открыла глаза. Третьей луны не было. Но в душе осталось странное чувство — будто кто-то открыл дверь, которую она не замечала раньше.
С тех пор Лена видела. Не постоянно, а приступами — как аллергия, которая просыпается весной. Иногда мир становился слишком ярким, слишком громким, слишком... другим. Люди на улице казались ей марионетками, которых кто-то дёргает за верёвочки. Дома картонными декорациями, которые вот-вот упадут. А небо полотном, на котором кто-то не дописал облака.
— Мама, — сказала она однажды. — А правда, что мы живём в чьём-то сне?
— Правда, — вздохнула мать. — В чьём-то кошмарном сне.
Лена не стала уточнять.
Мать Лены, Елена Петровна, была женщиной с тяжёлым характером и лёгким отношением к чужим странностям. Работала она в районной администрации, ведала пенсиями и пособиями, и каждый день сталкивалась с таким количеством человеческого горя, что к вечеру у неё немели щеки. Поэтому дома она хотела только одного: тишины, уюта и чтобы дочь была как все. Но дочь не была как все.
— Лена, — говорила Елена Петровна, глядя на очередную картину, где девушка в белом платье танцевала с волком. — Объясни мне, почему волк с человеческим лицом? Почему у девушки нет глаз? Почему лес горит, а она улыбается?
— Потому что ей не больно, — отвечала Лена. — Её уже ничего не трогает.
— Это депрессия, — делала вывод мать. — Завтра идем к психологу.
— Мам, это искусство.
— Искусство должно радовать, а не пугать. Ты бы нарисовала мне что-нибудь с цветочками. Вон, горшок на окне стоит. Срисуй его, пока герань не завяла.
Лена вздыхала и рисовала герань. Но на листе герань почему-то оказывалась в клетке, а из клетки тянулись ниточки к её собственным пальцам.
Елена Петровна смотрела, качала головой и уходила варить суп.
Единственной, кто не осуждал Лену, была её бабушка Тамара Степановна. Бабушка жила в соседнем подъезде, в квартире, где пахло пирогами, старыми книгами и чем-то ещё — чем-то таким, что заставляло Лену чувствовать себя в безопасности.
Тамара Степановна была старая, морщинистая, но с глазами, которые смотрели так, будто видели насквозь. Она носила цветастые платки, вязала носки и никогда не задавала лишних вопросов. Но когда Лена приносила ей свои рисунки, бабушка не хмурилась, не вздыхала, не советовала психолога. Она просто смотрела и иногда проводила морщинистым пальцем по контурам.
— Ванька-то у тебя, — говорила бабушка, показывая на неясную тень на заднем плане. — Смотри-ка, живой. Глазами моргает.
— Бабушка, это просто рисунок, — говорила Лена.
— Рисунок — это дверь, — отвечала бабушка. — А через дверь иногда кто-то заходит. Запомни: рисовать — это не страшно. Страшно не знать, кого ты впускаешь.
Лена не понимала тогда. Потом поняла.
Бабушка умерла, когда Лене было шестнадцать. Перед смертью она подарила внучке старый ключ.
— От чего он? — спросила Лена.
— От тебя, — ответила бабушка и закрыла глаза.
Ключ был ржавым, тяжёлым, с фигурной головкой. Лена повесила его на шею и больше не снимала.
В доме у Лены жил кот. Звали его Васька. Он был толстым, рыжим, с таким равнодушным выражением морды, будто видел всё и ему было всё равно. Лена подобрала его на улице, когда он был маленьким слепым котёнком, выходила его, выкормила из пипетки. Вырос Васька в ленивое животное, которое спало двадцать три часа в сутки, а в оставшийся час требовало еду.
Васька не любил, когда Лена рисовала. Он лежал на её рисунках, мял их лапами и смотрел на нее с укоризной. А когда Лена задерживалась у мольберта допоздна, он уходил на кухню, садился на подоконник и смотрел в окно, прямо на старый парк. Смотрел так, будто кого-то ждал.
— Ты чего там высматриваешь? — спрашивала Лена.
Васька не отвечал. Коты вообще редко отвечают.
Но однажды ночью, когда Лена сидела за мольбертом, Васька вдруг вскочил, зашипел и выгнул спину. Шерсть у него встала дыбом. Он смотрел в угол комнаты, где никого не было.
— Васька, что с тобой? — спросила Лена.
Кот продолжал шипеть. А потом из угла раздался тихий смех.
— Хороший у тебя зверь, — сказал голос. — Чует.
Лена обернулась. В углу никого не было. Но на полу лежала костяная бусина — маленькая, гладкая, с вырезанным на ней глазом. Лена подняла её. Бусина была холодной, как лёд. И тепла в ней не было совсем. Она не знала тогда, что это была первая капля. Первая нить, которая связывала её с тем, кого она вскоре встретит.
Тот, кого не должно быть
Та ночь на Ивана Купалу выдалась душной, как предгрозовая тишина. Город Зареченск, который днём казался просто серым и унылым, ночью превращался в нечто зловещее — тени от фонарей ложились на асфальт под неестественными углами, подворотни шептались, а старые тополя у домов скрипели так, будто у них болели суставы.
Лена не спала. Она сидела на подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела на старый парк. Точнее, на то, что от него осталось. Когда-то, ещё при бабушке, парк был гордостью Зареченска — там стояли скамейки, детская площадка, фонтан, который, правда, работал только по праздникам, но всё же работал. Потом фонтан сломали. Потом скамейки украли. Потом площадку заасфальтировали, чтобы дети не мешали пенсионерам спать по выходным.
Остался только дуб.
Старый, разлапистый, с корнями, которые вылезали из земли, как пальцы утопленника. Дуб стоял в центре парка, и о нём ходили легенды. Говорили, что под ним зарыт клад. Говорили, что под ним похоронен колдун. Говорили, что под ним вход в другой мир, и каждый, кто войдёт, уже не вернётся.
Лена не верила в легенды. Но она верила в свои сны. А в последнее время ей снился один и тот же сон: она идёт по тёмному коридору, стены которого сложены из костей, а в конце коридора стоит человек в чёрном плаще и перебирает чётки. Он не говорит ни слова, но она знает, что он ждёт именно её.
— Лена, — скрипнул голос сзади.
Она вздрогнула и обернулась. На пороге стоял Васька. Кот смотрел на неё жёлтыми глазами, и в них было что-то новое — то, чего Лена раньше не замечала. Беспокойство.
— Ты чего не спишь? — спросила она. — Мышей ловишь?
Васька мяукнул и спрыгнул с порога. На пол упала костяная бусина — та самая, которую Лена нашла в углу месяц назад. Она лежала всё это время в ящике стола, и Лена успела забыть о ней. А теперь бусина снова оказалась на виду.
— Откуда? — прошептала Лена.
Васька не ответил. Он вскочил на подоконник и уставился в окно — туда, где маячил силуэт старого дуба.
Лена накинула куртку, сунула в карман блокнот и карандаш. Она не знала, зачем идёт. Но ноги сами несли её к дверям, потом к лифту, потом на улицу. Васька не пошёл за ней. Он остался на подоконнике, свернувшись клубком, и лишь проводил её взглядом.
Кот знал: ночные прогулки до добра не доводят. Но коты не умеют предупреждать. Они умеют только молчать и ждать.
Парк встретил Лену тишиной. Не обычной, городской — той, которая залезает под кожу и шепчет: «Уходи, пока можешь». Лена не ушла. Она шла по центральной аллее, где когда-то стояли скамейки, а теперь — только бетонные плиты, которые кто-то положил на место выкорчеванных деревьев.
Под ногами хрустел гравий, и каждый шаг отдавался в голове болью. Ей казалось, что кто-то считает её шаги. Один, два, три…
Луна светила так ярко, что тени от голых веток ложились на землю, как паутина. Асфальт под ногами был разбит — из трещин пробивалась трава, сухая, жёлтая, как старая бумага.
Лена остановилась у фонтана. Фонтан не работал уже лет десять. В его чаше лежали окурки, сухие листья и какой-то ржавый пакет. Но сегодня в чаше была вода. Чёрная, маслянистая, стоячая. В ней отражалась луна, и Лена заметила, что отражений было два.
— Здравствуй, Лена, — раздался голос за спиной.
Она обернулась. Никого.
— Я здесь, — сказал голос теперь уже слева.
Лена повернула голову. Снова никого.
— Не бойся, — сказал голос прямо перед ней.
Перед ней стоял человек. Он был высоким, худым, в чёрном плаще, который развевался даже без ветра. Его лицо скрывал капюшон. Но руки были видны — белые, как пергамент, с длинными пальцами, которые перебирали чётки. Не христианские — какие-то другие, с костяными бусинами, каждая из которых была покрыта мелкими письменами.
— Я не боюсь, — сказала Лена, хотя голос её дрожал.
— Врёшь, — сказал человек. — Боишься. И правильно делаешь.
Он сдвинул капюшон, и Лена увидела его лицо. Или не лицо — потому что оно менялось каждую секунду. То молодым, гладко выбритым, с пронзительными голубыми глазами. То старым, морщинистым, с бельмом на левом глазу. То женским, красивым, но холодным, как лёд. Лена попыталась запомнить хоть одну черту, но не смогла. Единственное, что оставалось неизменным, — это глаза. Чёрные, пустые, как колодцы без дна.
— Меня зовут Колдун, — сказал он. — Я собираю таланты, Лена. Твои рисунки особенно хороши.
— Вы знаете мои рисунки?
— Я знаю всё, что происходит в этом городе, — сказал Колдун. — Особенно по ночам. Особенно в парке.
Он подошёл ближе. От него пахло сырой землёй, старыми книгами и ещё чем-то, что Лена не могла определить. Может быть, смертью. Может быть, бессмертием. Может быть, просто дешёвым одеколоном.
— Твои рисунки — это ключи, — сказал Колдун. — Ключи к дверям, которые другим не открыть. Я хочу, чтобы ты рисовала для меня.
— Я рисую только то, что вижу, — сказала Лена.
— А ты увидишь то, что я покажу, — сказал Колдун. — И это будет лучше, чем всё, что ты рисовала раньше. Я научу тебя видеть такие миры, о которых художники даже не мечтают. Ты будешь создавать реальность одним движением карандаша. Ты сможешь всё.
— А что вы получите?
Колдун улыбнулся. Улыбка у него была кривая, как коряга, и такая же холодная.
— Твою душу, Лена. Не сразу. По частям. С каждым рисунком ты будешь отдавать мне маленький кусочек себя. А когда отдашь всё — станешь моей. Навсегда.
Лена хотела отказаться. Открыла рот, чтобы сказать «нет». Но вместо этого услышала свой голос:
— Что я должна нарисовать?
Колдун протянул ей чистый лист бумаги. Белый, как снег, и такой же пустой.
— Себя, — сказал он. — Нарисуй себя.
Портрет, который не был похож
Лена рисовала не глядя. Она смотрела на Колдуна, на его чёрные глаза, на его чётки, которые перебирали пальцы, и чувствовала, что карандаш в её руке движется сам. Она рисовала стремительно, почти агрессивно — штрих за штрихом, линия за линией.
Когда портрет был готов, Лена опустила голову и посмотрела на него. И замерла.
На бумаге была не она. То есть черты лица, вроде бы, её: тонкий нос, высокие скулы, длинные волосы. Но глаза... На портрете было нарисовано её лицо, но глаза были пустыми. Чёрными. Колодезными. Как у Колдуна.
— Хорошо, — сказал Колдун, забирая рисунок. — Ты сделала первый шаг. Осталось три.
— Три чего?
— Три рисунка, — сказал Колдун. — Три портрета. Три кусочка твоей души. Каждый новый рисунок будет отнимать у тебя что-то важное. Сначала сны. Потом память о близких. Потом способность чувствовать боль. А когда ты нарисуешь четвёртый — последний — ты станешь моей куклой. Будешь рисовать то, что я скажу. Любить то, кого я прикажу. Жить так, как я захочу.
— Зачем вам это? — спросила Лена.
— Я собираю красоту, — сказал Колдун. — Мне нужны художники, музыканты, поэты. Те, кто умеет видеть. Вы мои инструменты. Через вас я создаю свой мир.
Он убрал рисунок в карман плаща и повернулся к дубу.
— Жди, — сказал он. — Я приду за тобой через месяц. Если захочешь отказаться — не поздно. Но ты не откажешься. Таких, как ты, я знаю. Вы… зависимые.
Он исчез. Не ушёл, не растаял — просто стал прозрачным, как стекло, и растворился в воздухе. Лена осталась одна. Часы, которые висели на столбе у входа в парк, показывали полночь. Но Лена помнила, что вышла из дома в двенадцать тридцать. Значит, время стояло на месте.
Или его не было.
Она подошла к дубу. На земле, среди корней, лежала костяная бусина. Лена подняла её и сунула в карман — туда же, где уже лежала первая. Две бусины. Два шага.
Всю дорогу домой она слышала шаги за спиной. Но когда оборачивалась, никого не было.
Дома её встретил Васька. Он сидел на пороге, смотрел на неё жёлтыми глазами и, казалось, ждал объяснений.
— Я встретила колдуна, — сказала Лена, снимая куртку.
Васька мяукнул. Это могло означать «Что, серьёзно?» или «Ну наконец-то ты поняла». Лена не разобрала.
Она заварила чай, села на кухне и уставилась в стену. Напротив висела её старая картина — та самая, с девушкой в белом платье и волком. Лена раньше думала, что девушка улыбается. Теперь она поняла: девушка не улыбалась. Она застыла. Как кукла.
— Васька, — сказала Лена. — А ты веришь в души?
Кот зевнул.
— Я тоже не верила, — сказала Лена. — А теперь думаю, что они есть. И что их можно продать.
Васька спрыгнул со стула, подошёл к ней, потёрся о ногу и улёгся на её коленях. Это был его способ говорить: «Я с тобой, даже если ты дура».
Лена погладила кота и подумала: «А что, если я соглашусь? Что, если я нарисую те три портрета? Что тогда? Я потеряю сны, память, боль. Но зато увижу то, чего не видят другие. Это же то, о чём я всегда мечтала».
В кошачьих глазах она прочитала ответ: «Нет, дура, это не то, о чём ты мечтала».
Но Лена не была уверена. Она не спала до утра. Сидела на кухне, пила остывший чай и смотрела на костяные бусины, которые лежали на столе. Две маленькие, чёрные, холодные. Она не знала, что следующей ночью к ней придёт сон. И в этом сне она увидит того, кого не должна была видеть. И этот кто-то скажет ей: «Беги».
Но бежать уже будет поздно.
Перемены
Лена стала меняться. Сначала незаметно — как вода, которая подтачивает берег, день за днём, неделя за неделей. А потом как лавина, которую не остановить.
Первое, что исчезло, — это сны. Лена ложилась в кровать, закрывала глаза и проваливалась в чёрную пустоту без звуков, без образов, без ощущений. Утром она просыпалась с чувством, что не спала вовсе, а просто долго моргала в темноте. Подушка была сухой, одеяло аккуратно заправленным, будто она не двигалась всю ночь.
— Ты плохо спишь? — спросила мать, заглядывая в комнату. — Бледная какая. Опять за компьютером сидишь до утра?
— Я не сижу за компьютером, мама. Я сплю.
— А по тебе не видно.
Лена промолчала. Она не рассказала матери о Колдуне. Не рассказала о бусинах. Не рассказала о том, что через месяц пришло письмо без обратного адреса, без подписи, с одним лишь словом: «Жду».
Бабушка Тамара Степановна, будь она жива, поняла бы. Но бабушка умерла. И Лена была одна.
Лена рисовала каждую ночь. Не потому, что хотела, а потому что не могла иначе. Карандаш и кисть двигались сами, выводя линии, которые она не планировала. На бумаге появлялись портреты, один страшнее другого.
На первом была девушка, сидящая на цепи. Её лицо было безразличным, глаза пустыми, а на шее висела костяная бусина. На втором старик с часами, где стрелки шли назад. На третьем город, которого не было на картах, с домами-гробами и улицами, вымощенными костями.
Лена смотрела на эти рисунки и не узнавала свой почерк. Это была не она. Это был он. Колдун водил её рукой.
— Мам, — сказала она однажды за завтраком. — Ты не замечала, что я изменилась?
Мать подняла голову от газеты. Посмотрела на Лену долгим взглядом.
— Ты похудела, — сказала она. — И под глазами круги. И улыбаться перестала.
— Я улыбаюсь.
— Нет, — сказала мать. — Ты делаешь вид. Это разные вещи.
Лена хотела возразить, но не нашла слов.
В тот вечер она позвонила подруге. Подругу звали Аня, они учились вместе в художественной школе, а потом Аня поступила на дизайнера, а Лена осталась в Зареченске.
— Ань, — сказала Лена. — Ты замечала, что я странная?
— Ты всегда была странная, — засмеялась Аня. — Но последнее время — да. Ты молчишь. Ты не отвечаешь на сообщения. Ты не выкладываешь новые рисунки. У тебя что-то случилось?
— Случилось, — сказала Лена. — Но я не могу рассказать.
— Почему?
— Потому что это звучит глупо.
— А ты попробуй.
Лена попробовала. Рассказала про Колдуна, про бусины, про портреты. Аня слушала молча. А потом сказала:
— Лен, сходи к психиатру. Я серьёзно. У тебя галлюцинации. Это может быть опасно.
— У меня не галлюцинации.
— А что?
— Не знаю, — сказала Лена. — Но это не галлюцинации.
Она положила трубку. И больше не звонила.
Сны, которых не было
Без снов Лена чувствовала себя странно. Она забыла, как это — видеть цветные картинки, летать во сне, убегать от чудовищ. Раньше ей снились кошмары, и она просыпалась в холодном поту. Теперь она просыпалась просто так — будто кто-то выключал её, как телевизор, когда передача надоела.
Однажды в три часа ночи она села на кровати и поняла: она не помнит лица матери. То есть помнит, конечно, но как-то отстранённо, будто смотрит на фотографию, а не на живого человека.
— Второй шаг, — прошептала она.
Колдун говорил: сначала сны, потом память о близких. Лена не знала, когда придёт третий шаг — потеря способности чувствовать боль. Она боялась этого дня. Но ещё больше она боялась четвёртого шага, когда станет куклой.
Почему она не бросила рисовать? Почему не выбросила карандаши? Почему не заколотила дверь, чтобы Колдун не вошёл? Лена не знала. Или знала, но боялась себе признаться. Она была зависима. Как наркоман, которому нужна доза. Как игрок, который ставит на кон последнее.
Она хотела видеть. Она хотела рисовать то, чего не видят другие. И ради этого была готова отдать всё.
Даже душу.
Тот, кто пришёл на крик
В городе начали пропадать люди. Не много — по одному в неделю. Сначала никто не замечал. Потом заметили. Полиция разводила руками: улик нет, свидетелей нет, тел нет.
Первым пропал дядя Миша. Он жил в соседнем подъезде, выходил каждое утро в пять утра, чтобы кормить голубей. Однажды не вышел. Голуби прилетели, покружили и улетели.
— Может, уехал к детям? — гадали соседи.
— Какие дети? Он одинокий.
— Тогда в больницу.
— Не звонил же.
Так и не нашли.
Второй пропала Настя, девушка из кафе, где Лена иногда покупала кофе. Настя была весёлой, громкой, красивой. Она мечтала стать певицей и каждое утро распевалась за стойкой, пугая посетителей.
— Исчезла по дороге домой, — говорил её начальник. — Сумка осталась, телефон остался, она нет.
Третьим пропал мальчик, который жил этажом выше. Ему было двенадцать, он играл на скрипке. Лена слышала его музыку каждое утро — гаммы, этюды, иногда что-то грустное и тягучее. А потом перестала.
— Скрипач-то куда делся? — спросила мать у соседки.
— Говорят, к бабушке уехал. В деревню.
— А инструмент? Он же со своим инструментом не расставался.
— Забрал, наверное.
Но Лена знала: никто никуда не уезжал. Они уходили в парк. К дубу. К тому, кто ждал.
Она сидела у окна, смотрела на чёрную громаду старых тополей и чувствовала, как на сердце тяжелеет камень. Камень был холодным, как её рисунки. Как бусины. Как руки Колдуна.
Макс. Парень, которого не должно было быть
Однажды ночью Лена снова пошла в парк. Не потому, что хотела — потому что Колдун позвал. Она не могла ему отказать, как будто её тело перестало её слушаться.
Она шла по центральной аллее, хрустела гравием и знала: на этот раз всё решится. Либо она нарисует четвёртый портрет и станет куклой, либо…
«Либо что?» — подумала она. «Либо я умру?»
Смерть казалась ей не страшнее, чем жизнь без снов, без памяти, без боли.
У дуба стоял Колдун. Он был в своём обычном чёрном плаще, чётки поблёскивали в лунном свете. Но на этот раз он был не один.
У корней дерева, привязанный верёвками, лежал парень. Молодой, лет двадцати пяти, в потрёпанной кожаной куртке и джинсах с оторванной пуговицей. Его лицо было в ссадинах, волосы спутаны, но глаза... глаза были ясными и злыми. Живыми.
— Кто это? — спросила Лена.
— Очередной, — сказал Колдун. — Он узнал про меня. Решил проверить. Странный тип, правда? Не прячется, не убегает. Сам пришёл.
— Отпусти его.
— Отпущу, — сказал Колдун. — Если ты нарисуешь его портрет. Настоящий. Такой, чтобы душа видна была.
Лена вынула блокнот. Руки её дрожали. Она хотела остановиться, но не могла.
— Не смей, — прошептал парень, поднимая голову.
Лена увидела его глаза. Голубые, как небо перед дождём, и такие же чистые. В них не было страха. Только злость.
— Кто ты? — спросила она.
— Я тот, кто придёт за тобой, — сказал он. — Даже если ты не хочешь, чтобы за тобой приходили.
— Смелый, — засмеялся Колдун. — Жаль, что смелость не спасает.
Лена начала рисовать. Портрет получался странным — не таким, как другие. Вместо пустых глаз у парня на бумаге был взгляд. Живой, настоящий. Он смотрел на неё с надеждой.
— Что это? — спросил Колдун, глядя на рисунок.
— Это значит, что я ещё не умерла, — сказала Лена.
Она порвала рисунок на мелкие кусочки, швырнула их в лицо Колдуну, развернулась и побежала.
— Лена! — закричал парень. — Вернись! Не оставляй меня!
Но она бежала. Бежала, не оглядываясь. Бежала, пока не кончились силы. Бежала, пока не оказалась дома.
Васька сидел на пороге, смотрел на неё жёлтыми глазами и мяукал. Лена упала на колени, обняла кота и заплакала.
— Там человек, Васька, — сказала она. — Они его убьют.
Кот молчал. Коты умеют только слушать.
На следующее утро в дверь постучали. Лена не спала — она сидела на кухне, пила остывший чай и смотрела на костяные бусины, которые теперь лежали в стеклянной банке. Семь штук. Восьмой должно было стать ещё одно желание.
Она открыла дверь. На пороге стоял парень в кожаной куртке. Живой, целый, невредимый.
— Ты спасла меня, — сказал он. — Спасибо.
— Как ты выбрался? — спросила Лена.
— Твой рисунок, — он протянул ей клочок бумаги, тот самый, который она порвала. — Ты разорвала портрет. Колдун потерял власть. Я просто встал и ушёл.
— И он тебя не остановил?
— Он попытался, — сказал парень. — Но когда ты рвёшь рисунок, заклинание исчезает. Ты же художник. Ты должна знать.
Лена не знала. Но ей стало легче.
— Меня зовут Макс, — сказал он.
— Лена.
— Я знаю, — он улыбнулся. — Я много о тебе слышал.
— Что именно?
— Что ты рисуешь странные картины. Что ты не спишь по ночам. Что ты в опасности.
— Откуда?
— У нас общий враг, — сказал Макс. — Колдун. Он забрал мою сестру. Я ищу её пять лет.
— Нашёл?
— Кажется, да, — он посмотрел на костяные бусины в стеклянной банке. — Они здесь. Все, кого он украл.
Лена взяла банку, открыла крышку. Бусины засветились. Из каждой вылетела маленькая искра, закружилась над кухней и исчезла в форточке.
— Души, — прошептал Макс. — Он их собрал, а ты отпустила.
— И твоя сестра?
— Её среди них не было, — сказал Макс. — Значит, она ещё жива. Где-то там. У него.
— Мы её найдём, — сказала Лена.
— Ты поможешь мне?
— Я помогу тебе, — сказала она. — Если ты поможешь мне вернуть мои сны.
Макс протянул ей руку. Лена пожала её. Рука у него была тёплой и живой — не такой, как у Колдуна. Не холодной, не костяной. Настоящей.
— Постой, — сказала Лена. — А почему ты не боишься?
— Чего?
— Колдуна. Смерти. Меня.
— Я боюсь, — сказал Макс. — Но если я буду бояться слишком сильно, я ничего не сделаю. А я хочу сделать.
— Что?
— Остановить его.
Лена кивнула. Она закрыла банку с бусинами, поставила на место и пошла за Максом. Васька сидел на подоконнике, провожал их взглядом и, кажется, улыбался. Кот знал: Лена нашла того, кто ей нужен.
Кто он, этот парень?
Макс поселился у Лены. Не в прямом смысле, конечно — он спал на диване в гостиной, а Васька, который обычно никого не пускал в свою территорию, почему-то принял его сразу. Кот тёрся о джинсы Макса, мурлыкал и даже однажды принёс ему дохлую мышь — знак высшего доверия.
— Твой кот меня одобряет, — сказал Макс, брезгливо выбрасывая мышь в окно.
— Васька никого не одобряет, — ответила Лена. — Он просто хочет есть.
Но в глубине души она знала: кот чувствует что-то, чего не чувствуют люди. Может быть, доброту. Может быть, отчаяние. Может быть, что-то ещё.
Макс оказался не просто парнем в кожаной куртке. Он был музыкантом. Играл на гитаре, сочинял песни и мечтал о большой сцене, как миллионы других парней по всей стране. Но мечтам Макса было суждено сбыться — только не так, как он хотел.
Его сестру звали Даша. Она была младше на три года, такая же упрямая и горячая. Даша тоже играла, на скрипке. Они часто выступали вместе: он на гитаре, она на скрипке. Их называли «брат и сестра с той самой квартиры, откуда вечно орёт музыка».
Даша пропала пять лет назад. Исчезла после репетиции в музыкальной школе. Шла домой через парк и... не пришла.
— Полиция искала месяц, — рассказывал Макс, сидя на кухне и сжимая кружку с чаем. — Потом перестали. Сказали: сама ушла, нашла компанию, не хочет возвращаться.
— А ты не поверил?
— Я не мог поверить, — сказал Макс. — Даша звонила мне за час до исчезновения. Говорила: «Приходи скорее, я что-то нашла». Я спросил: «Что?». Она сказала: «Не по телефону. Приходи». Я пришёл. Её уже не было.
Он замолчал. Лена не знала, что сказать. Она взяла его руку в свою и просто сидела рядом.
— А потом я узнал про Колдуна, — продолжил Макс. — Соседка рассказала. Она была старой, странной, говорила, что видела в парке человека в чёрном плаще. Я не поверил сначала. А потом сам увидел.
— И ты решил его найти.
— Я решил его убить, — поправил Макс. — Или умереть рядом с ним. И то и другое не получилось.
— Ты его боишься?
— Больше, чем смерти, — честно сказал Макс. — Потому что смерть — это конец. А он — это бесконечность. Бесконечная пустота.
Лена подумала о своих потерянных снах. О том, как она просыпается каждое утро в чёрной пустоте. О том, как забывает лица близких. О том, как скоро забудет боль.
— Мы победим, — сказала она. — Должны победить.
— Почему?
— Потому что у нас есть души, — сказала Лена. — А у него — нет.
Подготовка к бою
Макс оказался человеком практичным. На следующее утро он составил план.
— Нам нужно оружие, — сказал он, расхаживая по кухне.
— Какое? — спросила Лена. — Кресты? Святая вода? Серебряные пули?
— Нет, — сказал Макс. — Палитра.
— Что?
— Краски, — объяснил он. — Ты художник. Твоё оружие — рисунки. Ты можешь рисовать то, что уничтожит его.
— Как?
— Не знаю, — признался Макс. — Но я читал, что магия работает через образы. Если ты нарисуешь его таким, какой он есть на самом деле — он станет уязвимым.
Лена задумалась. Она никогда не рисовала Колдуна. Только его портреты? Нет — она рисовала то, что он показывал. А если нарисовать его без маски?
— Нужно попробовать, — сказала она.
Она взяла карандаш, лист бумаги и закрыла глаза. Образ Колдуна всплыл сам — высокий, в чёрном плаще, с меняющимся лицом. Лена начала рисовать. Но карандаш не слушался. Вместо Колдуна на бумаге появлялась она. Лена. С пустыми глазами.
— Ничего не выходит, — сказала она. — Он сильнее.
— Тогда нужен другой подход, — сказал Макс. — Мы должны заманить его в ловушку.
— Как?
— Ты нарисуешь себя, — сказал Макс. — Самую настоящую. Не ту, которую хочет он, а ту, которая есть на самом деле.
— Это глупо.
— Это единственный шанс.
Лена рисовала три часа. Макс сидел рядом, молчал и не мешал. Васька лежал на подоконнике, жмурился и делал вид, что ему всё равно.
Портрет получился странным. На нём была Лена, но не бледная, не больная, не с пустыми глазами. На портрете она смеялась. По-настоящему, как в детстве, когда не было страха.
— Красиво, — сказал Макс.
— Это не я, — сказала Лена. — Это та, кем я хочу быть.
— Тогда стань ею.
Лена посмотрела на портрет. А потом на свои руки, бледные, худые, с въевшейся в кожу чёрной краской.
— Я попробую, — сказала она. — Завтра.
В новолуние, когда луна не светит, а тени становятся гуще и длиннее, чем обычно, Лена и Макс пошли в парк. У них не было оружия, только блокнот Лены, её карандаш и зажигалка Макса.
— Ты уверен, что это сработает? — спросила Лена, глядя на темнеющую аллею.
— Нет, — честно сказал Макс. — Но умирать в одиночку скучно.
— Мы не умрём, — сказала Лена.
— Откуда знаешь?
— У меня ещё не было снов, — сказала она. — А когда я не сплю, я сильнее.
Они вошли в парк. Тополя скрипели, как старые кости. Гравий хрустел под ногами, и Лене казалось, что она слышит не свой шаг, а чей-то другой — глухой, ритмичный, как удары метронома.
У дуба было темно. Чёрная трава, чёрное небо, чёрный ствол. Только чётки Колдуна поблёскивали в темноте, как змеиные глаза.
— Я ждал вас, — сказал Колдун. Он стоял спиной к ним, не оборачиваясь.
— Мы пришли, — сказала Лена. — Отпусти её.
— Кого?
— Мою сестру, — сказал Макс. — Дашу. Ты забрал её пять лет назад. Она здесь? Она жива?
Колдун медленно повернулся. Его лицо сегодня было молодым, красивым, почти человеческим. Но глаза оставались пустыми — чёрные колодцы, в которых текла тьма.
— Жива, — сказал он. — Как и многие другие. Они живут в мире, который я создал для них. Им хорошо. Они не чувствуют боли, не знают страха, не помнят прошлого. Они счастливы.
— Счастливы как куклы, — сказала Лена. — Ты забрал у них души.
— Я дал им вечность, — сказал Колдун. — А души — они только мешают. Души — это боль.
— Тогда почему ты хочешь мою? — спросила Лена.
Колдун подошёл ближе. От него пахло сырой землёй и чем-то сладким, приторным, как гнилые цветы.
— Потому что ты умеешь видеть, — сказал он. — Твоя душа как алмаз. Гранёный, чистый, редкий. Такие, как ты, украшают мою коллекцию.
— Я не украшение, — сказала Лена и вынула блокнот.
Колдун засмеялся.
— Что ты сделаешь? Нарисуешь меня? Я уже есть. На всех твоих рисунках. Я тот, кто водил твоей рукой.
— А теперь я буду водить сама, — сказала Лена.
Она открыла блокнот на той самой странице, где был нарисован её портрет — Лена смеющаяся, живая, настоящая.
— Это я, — сказала она. — Не та, которую ты хочешь. А та, которая есть.
— Это просто бумага, — сказал Колдун. — Я сожгу её.
Он щёлкнул пальцами, и из ниоткуда появилось пламя. Маленькое, синее, холодное. Оно метнулось к блокноту, но Макс загородил собой.
— Не трогай, — сказал он. — Это моя семья.
— У тебя нет семьи, — сказал Колдун. — Ты один. Как и я.
— Ошибаешься, — сказал Макс. — У меня есть сестра. И Лена. И Васька.
— Васька же кот, — усмехнулся Колдун.
— Кот — тоже семья, — сказал Макс. — Ты просто забыл, что это такое.
Он выхватил зажигалку и поджёг свою куртку.
— Ты что делаешь? — закричала Лена.
— Я не горю, — удивился Макс. — Пламя... оно не жжёт.
— Потому что это не настоящее пламя, — сказала Лена. — Это его пламя. Оно только кажется огнём. На самом деле это холод.
Она посмотрела на Колдуна.
— Ты не можешь жечь. Ты не можешь любить. Ты не можешь даже умереть. Ты пустота. А пустота бессильна против жизни.
Она поднесла портрет к своему лицу.
— Видишь? — сказала она. — Это я. Живая. И пока я жива, ты не заберёшь меня.
Лена разорвала портрет пополам. Колдун закричал. Свет вырвался из разрыва, ударил ему в лицо, и лицо начало плавиться как восковая маска на солнце.
— Что ты делаешь?! — заорал он. — Ты убьёшь не только меня!
— Я знаю, — сказала Лена. — Но ты умрёшь первым.
Она разорвала портрет ещё раз. И ещё. И ещё. Клочки бумаги кружились в воздухе, как снежинки, и каждая снежинка впивалась в Колдуна, и он таял, таял, таял.
А потом исчез.
Остались только чётки. Костяные бусины рассыпались по земле, покатились в разные стороны и замерли. Лена упала на колени. Было тихо. Даже тополя не скрипели.
— Ты как? — спросил Макс, подходя к ней.
— Не знаю, — сказала Лена. — Я не чувствую. Он забрал мою боль. Навсегда.
— А сны?
— Сны вернутся, — сказала она. — Наверное.
Она подняла голову и увидела, что у дуба стоит девушка. Молодая, с длинными волосами и скрипкой в руках.
— Даша? — прошептал Макс.
— Макс, — сказала девушка. — Я вернулась.
Они обнялись. А Лена сидела на земле, смотрела на чётки Колдуна и думала о том, что ничего не кончилось. Он вернётся. Они всегда возвращаются.
Но сегодня — хотя бы сегодня — она победила.
Эпилог. Не кукла
Прошло три месяца. Лена стала спать. Не каждую ночь, но сны вернулись — цветные, странные, иногда страшные. Она просыпалась в холодном поту и говорила: «Спасибо». Темноте. Пустоте. Богу.
Она больше не рисовала мрачных картин. Она рисовала цветы, дома, солнце — то, о чём просила мать. Но иногда, когда она не спала ночами, в её блокноте появлялись странные наброски. Замки. Леса. Люди с пустыми глазами.
— Ты опять за своё? — спрашивал Макс, глядя через её плечо.
— Это не я, — отвечала Лена. — Это он. Он пытается вернуться.
— И ты его пускаешь?
— Пускаю, — сказала Лена. — Потому что боюсь, что если я перестану его рисовать, он войдёт в меня по-настоящему.
Макс не спорил. Он обнимал её, и они сидели так и смотрели в окно на старый парк, где всё ещё стоял дуб. Говорят, иногда по ночам у дуба появляется фигура в чёрном. Она стоит и смотрит на город пустыми глазами. Но когда кто-то подходит, фигура исчезает.
И только костяные бусины, которые рассыпались тогда, всё ещё лежат у корней. Их никто не собирает. Никто не рискует. Кроме Лены.
Однажды, в ночь на Ивана Купалу, она пришла к дубу, набрала полную горсть бусин и унесла домой.
— Зачем они тебе? — спросил Макс.
— Чтобы помнить, — сказала Лена. — Что я была куклой. И перестала ею быть.
Васька сидел на подоконнике и смотрел на них. Он зевнул, свернулся клубком и заснул. Кот знал: Лена выжила. А всё остальное — не важно.
Конец