Детский сад «Солнышко» закрыли в 1989-м. Не из-за аварии, не из-за денег. Просто в один день пропали трое воспитателей и заведующая. А вечером родители, пришедшие забирать детей, нашли в спальнях только обувь. Маленькие сандалики, кеды, валенки — все аккуратно составлены у кроваток. На каждом ботинке — слюда льда изнутри. Будто ножки вынули, а холод остался.
Официальная версия: утечка газа. Но те, кто знал, молчали о колодце.
Он стоял за прачечным корпусом, на заднем дворе, где детям запрещалось играть. Круглый, из дикого камня, с тяжелой чугунной крышкой, заросшей мхом. Говорили, что крышку невозможно открыть — залита бетоном, заварена. Но если приложить ухо к щели, оттуда слышится шорох. Не воды. Пальцев. Много маленьких пальцев, трущихся о влажный камень.
В 2005 году спальный корпус решили снести. Приехал экскаватор, и первый же ковш вырвал кусок стены. За обшивкой, между кирпичами, оказалась ниша. А в ней — игрушки. Плюшевый заяц, которого жевали так сильно, что вылезла вата. Кукла с оторванной головой — голову примотали к туловищу детским шарфом. И дневник. Общая тетрадь, исписанная каракулями. Не воспитателями — детьми.
Последняя запись была на странице, залитой чем-то бурым:
«Сегодня нас было восемнадцать. Воспитательница Валентина Степановна сказала, что мы все умрём, если не будем тихо сидеть. Мы сидели тихо два часа. Потом пол под нами провалился. Там, снизу, колодец. Но в нём не вода. В нём кто-то живёт. Мы кидали туда кубики, чтобы он спал. А он бросил обратно. Это был Вадин зуб. С кровью. Завтра нас…»
Дальше — ни слова. Только отпечаток крошечной ладони. Все пять пальцев. И ноготь на указательном вдавлен в бумагу с такой силой, что продавил несколько страниц.
Экскаваторщик Сергей потом рассказывал: когда ковш отодрал кусок стены, двор наполнился детским смехом. Громким, звонким, неестественно весёлым. А потом смех перешёл в кашель — влажный, булькающий, будто водой захлебнулись.
Он ещё не знал, что ковш зацепил край колодца. Крышка слетела в первый раз за тридцать лет.
Сергей спрыгнул с техники, подошёл посмотреть. И рассказал потом психиатру, поминутно срываясь на шёпот:
— Я заглянул. Там не темно. Там светится. Внизу, на глубине метров семь, пол — из мелкой белой плитки. Как в операционной. И по этой плитке ходят дети. Только они прозрачные. Как желе. И внутри каждого — глаз. Огромный, взрослый, с красными прожилками. Он моргает в такт их шагам. А один мальчик поднял голову и сказал мне голосом моей покойной матери: «Ты забыл нас забрать, папа. Спускайся. У нас тут чай с печеньем. Печенье — из твоих лёгких, папа».
Сергей успел отшатнуться. Но крышка — тяжёлая, чугунная, с острым краем — соскользнула и отхватила ему пальцы на правой руке. Он упал на спину, а из колодца потянулись руки. Маленькие, мокрые, с синими ногтями. Они не достали — но схватили отрезанные пальцы и утащили вниз с чмокающим звуком. И оттуда, из глубины, донеслось:
— Спасибо за угощение. А теперь давай другую руку.
Строительство остановили. Участок огородили бетонными плитами, залили битумом и сверху насыпали три метра щебня. Но по ночам местные жители всё равно слышат из-под земли ритмичный стук. Будто кто-то прыгает на батуте. Или качается на качелях. И тихий, надрывный голос воспитательницы Валентины Степановны декламирует по слогам:
— Мы-лем руч-ки пе-ред е-дой. Ми-ша, не тол-кай-ся. О-ля, от-дай Све-те её серд-це. Хо-ро-шо. А те-перь са-дим-ся за сто-лы. Тот, кто не ся-дет — тот ста-нет по-том по-ло-м…
Полом под ногами у следующих.
Говорят, если сейчас прийти на пустырь за бывшим садом и наступить в самую середину — земля вдруг становится тёплой и податливой, как живая плоть. А из-под ног доносится шёпот:
— Мама, ты пришла? А почему у тебя только одна нога? Давай вторую. Мы сложим. У нас тут конструктор.