Ранним утром, каким она никогда бы не застала его в той своей обычной жизни, Антония выглянула в окно. Дымка над извечно убранными полями рассеялась, обнажив спину древнего божества. По бурой сырой земле волнами пошла рябь. Кроны упругих кленов, усеянные широкими багровыми листьями, всколыхнулись на многовековых плечах. Высеченное в дальних скалах лицо поднялось к предрассветному небу, умылось розовой пудрой, разбросанной первыми лучами солнца. Рукава просторного, всего в позолоте сарафана взметнулись, и над дальним лесом листопадом закружилась осень.
Слобода Зыбкая просыпалась.
С видением божества исчезли и последние призраки ночи. Звезды угасли, уступая место выглянувшему из–за горизонта солнечному колесу. Четырем, если быть точным. У телеги ведь четыре колеса. Настораживало, правда, что одно из них словно готово было вывалиться из оси. Да и богиня их – Слобода Зыбкая – последнее время поднималась всё неохотнее.
Во дворе начинала накрапывать мелкая морось. Антония смахнула опавший кленовый лист с деревянного подоконника. Пожухлые астры, что стояли в вазе рядом, пора уже было сменить. Она кликнула служку, и через мгновение в обитую железом дверь постучали. Засов сам по себе лязгнул, по смазанному легко отъезжая в сторону. Что–что, а за теремом самой Дивьей матери уход был особый.
– Матушка, – раздался тоненький голосок. К удивленью Антонии вместо Полюшки, вызвавшегося облагораживать их запущенный садик с поздними цветами, на пороге показалась обычная девочка лет десяти. Воспоминания тут же услужливо подкинули её имя.
– Доброго утра, Львинка. Отчего так рано поднялась? – спросила она у своей маленькой гостьи.
– Так большой праздник, Хорий помогать велел, – ответила девочка, подходя ближе и протягивая гребень.
Антония с улыбкой принялась расчесывать густые пшеничные пряди на небольшой головке. После взяла из резной шкатулки голубую ленту и с согласного кивка Львинки начала вплетать её в косу.
– Я тоже хочу, – донеслось со стороны двери.
– А-а-а, ещё одна помощница проснулась, – проговорила Антония. – Ну, идём и тебя заплету.
В приоткрытую щель потянуло печным духом, поспевающим тестом и, конечно же, яблоками. Здесь всегда ярко пахло серединой осени с её прелым землистым привкусом и кислинкой антоновки.
– Хорий готовит? – спросила Антония у второй вошедшей. Та, в отличии от тоненькой Львинки, розовощекой и белокурой, была пухленькой темной ночкой: под черными дугами бровей прятался внимательный взгляд карих глаз. Вороненые пружинки волос спадали на них, а по бокам от бледных скул вообще вились непослушным пухом, не поддаваясь гребню.
– Да, – кивнула темноволосая девочка, морщась от того, что Антония попыталась вычесать очередной колтун на её голове. – Выгнал всех, сказал, пока ты, Матушка, не проснёшься, в едальню не заходить.
– Это чтоб Смородка оладушки клянчить не бегала, – хихикнула присевшая на край лавки Львинка.
– Будто я одна так делаю! – обидчиво воскликнула Смородка, тут же ойкнув.
– Тихо-тихо, я их сейчас распутаю, – проговорила Антония, успокаивая. Девочка дернулась и на гребне случайно осталось черных прядей больше чем следовало.
Под смешливым взглядом Львинки Смородка гордо выпрямилась и соврала, что совсем не больно. Хотя немного всё же было. В отличии от названой сестрицы, чьи красивые пшеничные пряди всегда укладывались волосок к волоску, её непослушные так и норовили выпрыгнуть куда-то в бок, а то и заслонить глаза в самый неподходящий момент. Как вчера, у кузни, когда наставница Борислава обучала их мечом махать, ой и прилетело Смородке по спине. Львинка может и не нарочно туда метила да с такой дурищи, может, и думала, что соперница по бою увернется, да только пряди вдруг из косы вывалились и всё заслонили. А Смородка, получается, проиграла. Борислава ничего не сказала, только хмурая была. Так-то до возврата матушки Антонии она ругалась последними словами, и криворукой бы называла, и недотепой, только теперь ей того нельзя. И хорошо.
Смородка смиренно вытерпела пытку с обвязыванием кос вокруг головы, зато выбрала себе красивую алую ленту. Львинка всё это время болтала ногами да со скуки считала диковинных зверей на потолке. Те, расписные, какие-то завитушечные, по-дурацки махали лапами и изредка высовывали язык словно бы кривляясь любопытной девочке в ответ.
Антония очень тихо напевала пришедшие на ум явно чужие строки:
"Дымом половодье зализало ил,
Жёлтые поводья месяц уронил..."
Под песню она вычищала гребень с оставшимися тонкими прядками: черная к золотисто-белой. Они плавно таяли от колдовства, чтобы не попасть в недобрые руки, желающие навести порчу. Или чего похуже. Девочки тем временем принялись поправлять всколоченную за ночь кровать. Антония спала беспокойно день ото дня, на семнадцати перинах: из лебяжьего пуха, камыша и остатков осенних туманов. Эти остатки, видать, и приносили недоброе предчувствие.
– Уже можно? – не в силах скрыть радости, воскликнула Смородка, едва из трапезной раздался перелив колокольчиков.
– Думаю, да, – кивнула в ответ Антония, поднимаясь с резной скамеечки. – Я тоже ужасно голодная.
По скрипучим ступеням они спускались шустро, совсем не подобающее дивьим девам – главным колдуньям этого мира. Только перед высокой, расписанной алыми петушками аркой у самого входа в трапезную, маленькие её спутницы остановились, чтобы пропустить Антонию вперед.
– Доброго всем утра, – провозгласила она, обводя взглядом накрытый стол.
– Доброго, – отозвались её домочадцы на разный дал.
Приземистый старичок Хорий сцеживал с самовара горячую воду, ругаясь, что эта "шайтан-машина заморская" обжигает его кипятком. У ряда окошек по правую бревенчатую стену прохаживалась Миацо. Плавно потянувшись, она по-кошачьи грациозно скользнула на своё место за столом, но к пышным блинчикам с икоркой притрагиваться не спешила – как и остальные, ждала Антонию. Из-под заднего печного бока в дальнем конце трапезного зала показалась пыльная голова Урда.
– Еда? – невнятно прошмякал он. Паренек, с виду хлипкий, бледный, с извечно бегающим взглядом, всегда был себе на уме. Львинка и Смородка побаивались его внезапных вспышек гнева, а один раз, когда ему что-то не понравилось, он обернулся огромной склизкой тварью. Узкой, точно рыбина, с волнистыми, скользкими крыльями по бокам – точно у белки–летяги. Только белки никому вреда не причиняли и были маленькими. А этот стал размером с терем. Неестественно страшно торчали из его лба два надломленных рога, дырки глазниц горели огнём. Утихомирила его тогда только матушка Антония – ей одной было по силу справиться с этаким чудищем.
– А Борислава где? – спросила Антония, присаживаясь за стол вместе с остальными.
– Да гостей встречает, – откликнулся Полюшка, внося в трапезную полную охапку разноцветных астр. Мокрые от росы, в руках лесного духа, что выглядел как шестнадцатилетний мальчишка, а на деле являлся древним стариком, они благоухали горечью увядания. Но обещали стоять в вазе дольше, чем любой из весенних первоцветов.
– Гостей? – нахмурилась Антония. Никого чужого на территории терема она не почувствовала, и это её насторожило. Она хотела было уже подскочить и поспешить во двор, как на глаза ей попалась притихшая Смородка. Да и остальные приуныли, сидя за большим, полным вкусной еды столом.
Без её благословения начинать трапезу им было нельзя. Антония подавила вздох, про себя поругалась на старинный уклад, и, взяв в руки ложку, положила себе в миску несколько горстей рассыпчатого творога. Полила золотистым медом, приговаривая вслух положенный заговор.
Остальные с облегчением принялись есть. Но только Хорий своими ветвистыми лапищами разлил душистый чай по чашкам, Антония всё ж таки встала из-за стола, и, бросив: "Вы кушайте, а я на минутку", выскочила из трапезной.
–Куда?! – донёсся ей возмущенный оклик во след.
