Цупупкин насторожился. Он подумал, что она скажет, что беременна. Или что Георгий переехал к ней. Или что она выиграла в лотерею. Все эти варианты были одинаково страшны.
— Я подала на развод, - сказала Леночка.
Сначала он не понял. Развод? Какой развод? У них же всё хорошо было. Ну, бывали мелкие разногласия, как у всех. Но развод - это же для тех, у кого всё плохо. У кого муж бьёт или пьёт. А у них было… ну, не плохо. Было нормально. В меру нормально. Как у всех.
— Как развод? - переспросил он, и голос его стал тонким, как тот самый провод, который он не мог припаять. - Зачем?
— Потому что я больше не хочу с тобой жить, - просто сказала Леночка. - И с твоей мамой. Я хочу жить своей жизнью. Без тарелок, которые надо мыть за тобой. Без пакетов, которые надо таскать. И без обоев, которые я должна покупать в чужой квартире.
— А как же я? - вырвалось у Цупупкина, и он тут же пожалел об этом, потому что вопрос прозвучал жалко.
— А что ты? - спросила Леночка. - Ты же мужчина, ты добытчик. Вот и добывай. Себе и маме. А я тебе больше не нужна. Ты сам мне это доказывал каждый день.
И положила трубку.
Цупупкин стоял посреди кухни, сжимая телефон. Мамочка, которая всё слышала, сидела бледная, как та гречка, которую они ели на завтрак.
— Ну, - сказала она наконец, - я же говорила. Эта баба - не наш человек. Сама виновата. Вот увидишь, вернётся ещё, как узнает, что её квартира без нас с тобой того… не выстоит.
— Какая квартира? - не понял Цупупкин. - У неё своя квартира. Она там живёт.
— А кто её там ждёт? - поджала губы мамочка. - Одна, в пустой двушке. Тоже мне, квартира. Надо было же найти какого-то… сантехника.
Цупупкин вздрогнул при слове «сантехник». Георгий. Тот самый, с ящиком. Тот, который «знал Леночку с детства». Он вдруг представил, что Георгий сейчас может быть там, в этой самой двушке, чинит кран, который и так не капает. Или не кран, а что-то другое. Может быть, даже не чинит. Может быть, он там… пьёт чай. Или ужинает. Или смотрит телевизор. Мысль была настолько чудовищной, что Цупупкин схватился за сердце.
Мамочка, глядя на его метания, поняла, что сыночку плохо, и побежала за корвалолом. По всей квартире мгновенно разлился чарующий запах, от которого Леночка постоянно плевалась и морщила нос, хватаясь за форточку.
— Пей, - сказала она, протягивая стакан. - Нервы. Это всё нервы. Из-за неё.
Цупупкин выпил корвалолу. Корвалол не помогла. Тогда он выпил ещё и валерьянки, две таблетки. И понял, что помогает только одно: осознание того, что Леночка не вернётся. И что обои, которые она так и не заменила, так и останутся висеть на стене пузырями, напоминая ему о том, что его жизнь - это не триумфальное шествие, а сплошная череда неудач, в которых он, Цупупкин, конечно, не виноват. Виноваты женщины. Все женщины. Всегда. Кроме мамочки.
Он решил, что надо успокоиться. Съесть макарон с сосисками (единственное, что он умел готовить, и то с переменным успехом). И подумать о том, как жить дальше. Потому что жить дальше придётся. И, возможно, даже придётся научиться покупать продукты. И оплачивать коммуналку, ведь раньше ее оплачивала Леночка. Или забить гвоздь. Хотя бы один.
Цупупкин вздохнул, открыл холодильник, достал сосиски и решил, что завтра же, нет, послезавтра, он обязательно что-нибудь предпримет. Например, сходит в магазин за обоями. Или хотя бы за клеем. Или узнает, как забивать гвозди. В интернете, наверное, есть инструкция. А сегодня - сосиски. И валерьянка. И долгий, долгий разговор с мамочкой о том, как несправедлива жизнь к таким хорошим мужчинам, как он, Цупупкин. И как важно, чтобы женщина знала своё место. И почему, чёрт возьми, в «Пятёрочке» порошок лежит не в том отделе, где он его искал.
Он заснул на кухне, положив голову на стол, и ему приснился сон, что он, Цупупкин, стоит перед огромной стеной, на которой нет обоев, только голый бетон, а в руках у него молоток и гвоздь, и он не знает, что с этим делать. А за спиной стоит мамочка и говорит: «Бей, сынок, бей. Ты же мужчина». А он бьёт, но гвоздь не забивается, а проваливается куда-то вглубь, как будто стена - это не стена, а чья-то душа, которую он пытается пробить. И в этой душе темно, и пахнет вареньем, и слышен голос Леночки: «Василий, ты безнадёжен».
Цупупкин проснулся в холодном поту. На столе стояла пустая тарелка из-под сосисок. Мамочка спала в своей комнате. А за окном занимался новый день, в котором ему предстояло жить без Леночки. И, возможно, учиться быть мужчиной. Настоящим. Который сам ходит в магазин и знает, где лежит порошок.