Цецен Балакаев
Валентин Пикуль: «Моонзунд» во славу флота и моря
Эссе памяти великого мариниста, уникального явления в плеяде советских мастеров слова
«Моонзунд» – это не просто роман, а эпопея, где каждая сюжетная линия – мина, заложенная под устои привычной исторической картины. Здесь всё «спорно» не потому, что автор путается в фактах, а потому, что он вторгается в самое пекло трагедии – в момент, когда ломалась не просто империя, а вековая система координат: чести, долга, веры.
Позвольте начать с исторического экскурса, который жизненно необходим для понимания масштаба событий.
Часть первая. Исторический театр военных действий: Балтика в 1917 году как узел противоречий
Представьте карту Балтийского моря и каменные клещи Финского и Рижского заливов. Ключ к этим воротам – Моонзундский архипелаг. В 1917 году, в последний год Первой мировой войны, германское командование (адмирал Шмидт и генерал фон Гутьер) разработало операцию «Альбион» – захват этих островов для решающего броска на Петроград.
Сам исторический момент предельно трагичен:
С одной стороны, на бумаге русский флот ещё внушает уважение – два линкора, три крейсера, 33 эсминца, гарнизон в 13,4 тысячи человек, 96 береговых орудий. Но это «бумажная мощь». В реальности флот, лишённый единоначалия после Февральской революции, разъедала страшная болезнь – митинговая стихия. Приказ надо было обсуждать на судовом комитете. Офицер с «царскими» погонами (даже без вензелей) уже был под подозрением у собственной команды.
С другой стороны – кайзеровский флот: 320 вымпелов, десантный корпус в 24,6 тысяч штыков, 94 самолета и 6 дирижаблей. Немцы не сомневались в успехе – они играли не столько против силы русского оружия, сколько против хаоса и разложения. В течение октября 1917 года немецкий десант подобно стальной лавине прошёлся по островам Эзель, Моон и Даго. Высадка в бухте Тагалахт, отчаянный бой на Кассарском плёсе, где крошечные русские эсминцы пытались сдержать дредноуты, и финальный аккорд – морской бой у Куйваста.
Пикуль не был кабинетным историком. Сын моряка-балтийца, сам юнга, а затем рулевой на эсминце, он знал эти воды и эту боль изнутри. Его задача в романе – не просто пересказать хронику, а объяснить самоубийственную храбрость воинов моря, которых предала собственная страна. Он писал не просто о проигранном сражении, а о пирровой победе духа: немецкий флот в итоге так и не вошёл в Финский залив, хоть и захватил острова. Германское командование увязло в минных банках и отчаянном сопротивлении арьергарда, отказавшись от главной цели – удара по столице революции.
Часть вторая. Сюжетные мины и пружины: Анатомия предательства и подвига
Главная сюжетная пружина – это не противостояние «русские против немцев», а «долг против хаоса». Пикуль закладывает несколько линий-«мин», которые детонируют по мере чтения.
1. «Прелюдия разложения» – мина замедленного действия
Пикуль начинает роман не на мостике корабля, а в развратном, умирающем Петрограде. Тылы показаны как пир во время чумы: спекулянты, дамы с «леопардами», гнилая элита, утратившая связь с реальностью. Это нужно автору, чтобы читатель понял главную мысль: Моонзунд проиграли не на палубе «Славы», а в столичных салонах и на бесконечных митингах. Лозунг, который звучит в романе: «Россия не готова к войне. А что тут удивительного? Это же ведь естественное её состояние – быть постоянно неготовой» – это не шутка, а диагноз системе.
2. «Адмиральская» мина: честь против политики
Здесь скрыта острая дискуссионная точка. В романе показаны адмиралы Свешников и Владиславлев, один из которых якобы бежал с позиций, а второй исчез. Пикуль трактует это в рамках советского канона – как измену командования. Но современные историки (В. Шигин) парируют: Свешников перевёл штаб с разрешения, а Владиславлева убили анархисты-матросы.
Пикуль создал здесь романтическую легенду о том, что флот спас «революционный Центробалт». В реальности операцией от начала и до конца руководили контр-адмирал Развозов и вице-адмирал Бахирев. Но для советской цензуры нужен был миф о матросах-большевиках, которые выиграли войну вопреки «золотопогонникам». Мастерство Пикуля в том, что он, балансируя на грани цензурной правды и художественной реальности, создаёт у читателя ощущение двойственности: ты видишь и героизм матросов, и трагедию офицеров.
3. Мина «Слава» и ее гибель
Эпизод с линкором «Слава» – кульминация. По версии Пикуля, корабль, избитый немецкими снарядами, превращается в символ. Он затоплен экипажем прямо в фарватере, как затычка, преграждающая путь врагу. Пикуль поэтизирует этот акт: мёртвый линкор, стоящий в воде, продолжает воевать. Историческая проза здесь достигает накала гимна: «Погибаю, но не сдаюсь!». В этом трагический пафос автора: даже уходя со сцены, русский флот не спускает андреевский флаг.
Часть третья. Личные судьбы: Люди на «синусоидах» истории
«Людские судьбы – как синусоиды: то взлёт, то падение» – это цитата из романа, которая определяет его архитектуру. Вымышленные герои здесь не менее важны, чем исторические. Они – носители идей.
Старший лейтенант Артеньев
Прототип – реальный офицер Н.С. Бартенев, чьи потомки героически погибли в Великую Отечественную, сказав: «Мы же Бартеневы, мы рождены, чтобы защищать Россию». Артеньев в романе – это «белая ворона» среди хаоса. Старший офицер эсминца «Новик», блестящий моряк. Он беззаветно верен долгу, но при этом лишён звериной ненависти к матросам. Его приказ: «Врёшь! Дисциплина воинская - это не замашка тебе. Режим старый, режим новый, а дисциплина всегда будет основным правилом службы... Я не против революции, но я враг разгильдяйства, которое некоторые прикрывают именем свободы!» – крик души профессионала, задыхающегося в атмосфере митинговщины.
Его линия – это хроника усталости и стоицизма. Он готов подставлять себя под вражеские пули, зная, что в спину могут выстрелить свои. «Я согласен подставить себя под пули, но только под вражеские. Ждать, когда тебя убьют свои, противно». В конце он, офицер-аристократ, остаётся со своей батареей на мысе Церель до последнего снаряда. Его судьба – метафора судьбы русского офицерства, раздавленного историей, но не сломленного.
Матрос Трофим Семенчук
Его прототип – белорус Фёдор Самончук. В романе это «идейный большевик». В реальности историки спорят, был ли он убеждённым партийцем (сын прототипа утверждал, что нет).
Но Пикуль создаёт образ былинного героя. Эпизод, где Семенчук, уже эвакуированный с горящего эсминца «Гром», прыгает обратно, чтобы в одиночку выпустить торпеду по немецкому кораблю, а затем подорваться, – это чистейшая романтическая легенда. Реальный Самончук, даже если всё было не совсем так, выжил чудом, попав в плен к немцам, которые вытащили его из воды. Пикуль, зная эти детали, превращает сцену в сюрреализм: матрос в немецкой душевой среди убитых врагов, которых качает мёртвая зыбь.
Пикуль в образе Семенчука и матроса Дыбенко романтизирует «сознательную матросскую массу». Но он же показывает и обратную сторону: страшный самосуд над офицерами, трусость команд, отказывающихся выходить в море. Тем не менее, лейтмотив автора: в критический момент угрозы Отечеству матрос и офицер, несмотря на классовую рознь, становятся братьями по оружию.
Часть четвёртая. Лирическая линия: «Недолюбленная девочка» и шпионские игры
Сам Пикуль называл «Моонзунд» любовным романом. Анна Ревельская (она же Клара Изельгоф) – фигура вымышленная, но списанная с реальных разведчиц той войны. Её отношения с Артеньевым – это не бульварная вставка. Это символический союз.
Любовная лодка разбивается о рифы политики. Анна – разведчица, работающая под прикрытием в тылу врага. Старший лейтенант – боевой офицер. Они обречены на одиночество даже в объятиях друг друга, потому что на дворе 1917 год, время, когда вся страна – сплошное минное поле.
Их чувство – единственный островок нормальности и покоя в мире, сошедшем с ума. Через эту линию Пикуль отвечает на вопрос: ради чего вообще воевать? Ради дома, ради любви, ради той самой «недолюбленной девочки», которая ждёт на берегу. Если убрать эту любовь – останется сухая сводка потерь. С ней – остаётся пронзительная трагедия поколения, у которого война украла молодость.
Часть пятая. Прославление моря и чести: «Братва, качай лозунги!»
Пикуль – маринист от киля до клотика. Его любовь к флоту сквозит в каждой строчке. Морские лозунги в романе – не просто украшение речи, это кодекс. В них сконцентрирована философия военного моряка:
1. О панике и дисциплине: «Если ты ничего не делаешь – тебя за борт! Если ты мешаешь делать другим – ты стал опасным врагом…»
2. О чести: «Долг, честь, присяга – это ведь не пустые слова! Нельзя их закидывать под лавку…».
3. О долге: «Ну, так я скажу тебе: долг, как и совесть, существует. В спину старшего офицера Петряев произнес глухо: – Как бы тебя за это не убили первым…».
Писатель буквально влюбляет читателя в детали: точные маневры эсминцев, устройство башен линкоров, свист осколков над мостиком. Он сравнивает флотоводца с шахматистом: «линкор зачастую - как ферзь, крейсер - как ладья, эсминец - как слон, а дальше спешат на погибель пешки...». Это не сухой технический текст, а ощущение полного погружения – запах соляра, масла, влажных бушлатов и холодной балтийской волны.
Часть шестая. Оценка Пикуля как патриота и мариниста
Парадокс фигуры Валентина Пикуля в том, что профессиональные историки (например, Л.И. Амирханов в сборнике «Гангут») часто обвиняли его в «пикуляризации истории» – чрезмерной беллетризации, ошибках и мифотворчестве.
Но является ли он истинным патриотом? Безусловно.
Только его патриотизм – это не барабанный бой и сусальные картинки. Это горькая правда. Он любил флот не как парадную игрушку, а как живой, сложный организм, который страдает, ошибается, но в решающий момент способен на самопожертвование. Его формула России: «Россия – это такая страна, которой можно нанести поражение, но которую нельзя победить!» – отражает его кредо. Он искал в прошлом не мёртвые схемы, а живые уроки мужества, которые нужны были его современникам.
Как маринист, Валентин Пикуль – штучный товар.
Пикуль вернул русской литературе морскую романтику, смело соединив её с высокой трагедийностью. В советской прозе, где моряк часто был лишь «революционным элементом», Пикуль осмелился показать андреевский флаг как святыню, погибающую, но не сдающуюся. Он дал читателю почувствовать себя на мостике корабля, услышать дыхание моря.
«Моонзунд» остаётся книгой на все времена не потому, что это точный учебник истории, а потому что это летопись человеческого духа, попавшего в мясорубку тотального саморазрушения. Офицер Артеньев с револьвером, матрос Семенчук с кортиком и женщина с любовью – вот три опоры, на которых держится этот храм русской доблести посреди холодного и равнодушного моря
13 июля 2024 года
Опубликовано 8 мая 2026 года
Санкт-Петербург