Глава вторая (Часть вторая)
ТАНЖЕР
Мы так и не услышали от "Каида" описания его поимки и заключения в тюрьму. Казалось, он не хотел говорить об этом. Мы даже не знали, имел ли к этому какое-либо отношение его очевидный стеклянный глаз. Мы знали только, что эта тема была ему по-настоящему близка. Каждый раз, когда он приезжал в "Скалы", он рассказывал об этом. Я думаю, ему нравилось слышать, как Тамара уверяла его, что она никогда бы этого не заметила. И, без сомнения, он всегда надеялся, что когда-нибудь она примет его предложение достать его для нее и показать, как он кладет его обратно. И он, и леди Маклин были необычайно добры и очень гостеприимны. В первые дни, когда мы еще жили во французском пансионе в городе, леди Маклин постоянно приезжала верхом в сопровождении двух грумов, нагруженных вкусными вещами для Ника. Кроме того, они устраивали дни открытых дверей. В дни вечеринок в большом внутреннем дворе к кольцам, вделанным в стену, были привязаны лошади гостей, там же обычно собирались группы болтающих мавританских грумов.
Среди других британских жителей было много художников, в основном женщин. Это были скромные люди, с которыми Тамара познакомилась и которые ей понравились. Одна из них назвала ее "Танагра". В ответ мы назвали ее "Джамбо". Оба имени были вполне подходящими.
С мавританским обществом мы встречались только официально. Сейде Уайт отвезла Тамару в гарем Менеббе, высокопоставленного чиновника султана и кавалера орденов Святого Михаила и Святого Георгия, чтобы навестить его главную жену. Тамару заранее проинструктировали, как себя вести. Прежде всего, она не должна была ничем восхищаться, иначе ей пришлют это на следующий день. Она не должна отказываться от сладкого настоя мяты, который подается как чай, и выпивать не менее трех-четырех чашек. Также она не должна удивляться, если в конце визита ее юбки будут приподняты и внутрь будет впрыснуто ароматное благовоние. Тамара сказала, что у леди Менеббе было очень красивое лицо и фигура в лучших традициях Востока. Последнее не вызвало бы удивления, если бы все чернокожие малыши, которые кувыркались по полу, принадлежали ей. Конечно, на самом деле это было не так, но леди Менеббе была так же мила с ними, как если бы они были её собственными. Замечательный способ изгнать зеленоглазого монстра - многоженство. Шепот у двери, когда пришло время уходить. Чернокожая рабыня убежала посмотреть, все ли чисто. Через несколько минут она вернулась и сказала, что мужчин поблизости нет. Госпожа Менеббе может проводить своих гостей на улицу.
Однажды мы обедали вместе со всем дипломатическим корпусом у самого Менеббе. Мы обедали по-европейски, то есть сидели на стульях, ели ножами и вилками и, в качестве уступки европейскому этикету, съели всего восемнадцать блюд. А однажды, в той же компании, мы ужинали с Тази, представителем султана. На этот раз мы обедали как следует. Мы сидели на подушках на полу, группами по четыре-пять человек, и ели с мавританских подносов. Как новички, мы сидели за подносом Тази. Он давал Тамаре кусочки мяса пальцами, что было верхом мавританской вежливости. Я заметил, что другие гости вытягивали шеи, чтобы посмотреть, как ест Тамара. Один из них потом сказал мне, что хотел посмотреть, в чем заключается настоящая техника приема пищи пальцами. Они, вероятно, думали, что это часть балетной подготовки, или же она ассоциировалась у них с такими празднествами из балета "Шахеразада".
Мне понравилось то немногое, что я увидела в мавританском обществе. У мужчин были такие изысканные манеры и они носили такую красивую одежду. Или, скорее, это были прекрасные цвета - не яркие, как у нашего Али, а самые бледные оттенки серого, розового и лилового. Только на Тази был алый плащ поверх его голубовато-серого одеяния. На его огромном белом муле тоже были алые украшения.
Одна деталь их манер показалась мне особенно привлекательной. Мужчина на континенте целует руку замужней женщине, что само по себе является очаровательным жестом, хотя и не лишенным оттенка эгоизма. Приветствие мавра - это жест искреннего почтения. Он берет руку дамы в свою, нежно возвращает ее и медленно подносит свою собственную к своим губам.
Общение в обществе в целом, хотя и было достаточно активным, в определенной степени ограничивалось отсталостью средств связи. В те дни в Танжере было мало дорог, не было общественного транспорта и железной дороги. Было бы лестью назвать эти дороги просто плохими. Автомобили можно было пересчитать по пальцам обеих рук. Транспортными средствами были лошадь, мул и осел. Наш собственный "конезавод" состоял из моего крупного серого в яблоках жеребца, маленького черного арабского конька Тамары, по-русски именуемого "Петя", и двух ослов. Маленький арабский конёк был задуман как неожиданный рождественский подарок от меня Тамаре. Но Али решил иначе. Он не смог устоять перед ролью Деда Мороза. Пока меня не было дома в канун Рождества, он распорядился, чтобы его привели к двери, а затем отправился за Тамарой с сияющим "Мадам, подойдите, посмотрите", тем самым испортив мне половину удовольствия от вручения подарка и всех придуманных мной игр в угадайку, что это за подарок. Это было красивое маленькое животное, блестящее, как бильярдный шар, легкое, как перышко, на своих маленьких ножках, и по осанке его маленькой и надменной головки и развевающемуся хвосту было видно, насколько он осознает всю свою привлекательность. Тамара и он быстро пришли к взаимопониманию. Петя недвусмысленно сказал: "Не знаю, как насчет тебя, но мне нравится скакать галопом". И Тамара ответила: "И я? Думаешь, во мне просто так течет татарская кровь?" Они поняли друг друга, и с тех пор они едва ли знали другую походку, за исключением тех случаев, когда мы ездили на чаепития в город. На них Тамара и Петя, немного протестуя, соглашались ехать сравнительно сдержанно. Во всех остальных случаях езда сломя голову была в порядке вещей; в одном случае это оказалось опасным.
Однажды мы скакали галопом по пляжу, Тамара впереди, я - позади. Воздух был бодрящим, а поверхность - великолепной для галопа. Мы не заметили, что отъехали далеко, когда внезапно из-за песчаных холмов справа от нас вылетела фигура верхом на коне в развевающемся плаще и одеждах, дико размахивая винтовкой. Мы повернулись и поскакали обратно. Он не последовал за нами. Это был один из французских полицейских, посланных предупредить нас, что мы находимся слишком близко к землям Райсули. Тамара стала бы сенсационной добычей для Райсули. Сенсационной и полезной. Она могла бы внести разнообразие в упражнения в пустыне перед следующим боем на ипподроме. В биллинге было бы написано: "...на их прогулках по пустыне, недавно организованных мадам Карсавиной, в настоящее время находящейся в плену у Райсули". Хотя костюм для верховой езды был обычным нарядом для дневных прогулок, для ужина требовалось полное вечернее платье. Это - поскольку ночью мы никогда не пользовались двуколками, отчасти из-за дорог, а отчасти из-за того, что моя лошадь возражала, - привело к тому, что любопытная кавалькада покидала "Скалы" во время званых ужинов, чтобы совершить двухмильную поездку в Танжер. Там был я, восседающий верхом на своей крупной лошади в полном вечернем наряде, как манежный конферансье в цирке. Далеко сзади ехала Тамара, сидя боком на широком плоском седле без стремян, балансируя на своем коньке. Судя по ее позе, она тоже, возможно, только что закончила свой раунд прыжков через обручи и теперь шагом ехала по рингу, вытаскивая воображаемые волоски изо рта в знак благодарности за аплодисменты зрителей. Позади нас двигался наш конюх, торжественный, величавый Мустафа; или, если нам приходилось спешить, он совершал волшебный подвиг, сбегая с холма, не теряя своих беспяточных мавританских туфель.
Мы всегда "делали ставку" на то, во сколько мы приедем на званый ужин, потому что было два неопределенных момента. Первым был вечный вопрос мужа о том, когда выходить из дома. Вторым было настроение осла. При управлении Мустафы, этот второй элемент сомнения никогда бы не возник; у арабов есть способы подчинять ослов своей воле. Но эти способы, даже самые мягкие из них, были отвратительны для зоософии Тамары. Палочки с булавками на конце или даже вообще палочки были строго запрещены. Осел, как и все другие животные, которыми когда-либо владела Тамара, быстро сообразил, кто в этих обстоятельствах хозяин. Теперь, когда Мустафа был обезоружен, все зависело от того, как осел отнесется к тому званому ужину, на который мы собирались, - будет ли он покорно трусить трусцой рядом со своим товарищем по конюшне или испробует все средства неповиновения из богатого ослиного арсенала, чтобы показать, что, со своей стороны, он скорее вернется домой.
Но, несмотря на беспокойство о том, что хозяева будут присматривать за нами, а ослик, привязанный к стойлу, будет самым смирным, и у него будет время не думать ни о чем, кроме ночных чудес, какими приятными были наши поездки обратно в горы под этим пурпурным бархатным небом! Большую часть пути, пока мы не свернули на подъездную аллею, мы ехали между апельсиновыми рощами, под которыми росли ковры нарциссов. Вот уж поистине, для леди Макбет, если бы она была с нами, были бы "все ароматы Аравии". Я рад, что она никогда такой не была. Несмотря на то, что Тамара терпима почти ко всем проявлениям человеческой слабости, я уверен, что в Леди Макбет она нашла бы что-то несимпатичное.
На Рождество, спустя шесть недель после окончания войны, сэр Герберт должен был устроить званый вечер. В это первое мирное Рождество он хотел, чтобы это было что-то особенное. Он начал искать способы развлечь своих гостей. В Танжере было трудно найти талантливого музыканта и артиста. Ни Уайты, ни мы не могли придумать решение. Наконец, однажды вечером за семейным ужином Тамара искренне спросила: "А если бы я станцевала, это помогло бы?" Уайты не могли поверить своим ушам. Но когда Тамара заверила их, что с удовольствием устроит для них представление на целый вечер, сэр Герберт просиял от благодарности, а леди Уайт и Сейде бросились ей на шею в знак признательности.
Правда, до тех пор танцы Тамары в Танжере не пользовались успехом. Был один случай - в последние недели войны, когда несколько американских офицеров прибыли из Гибралтара, и сэр Герберт устроил для них небольшой импровизированный бал. Тамару, которую, разумеется, представили как миссис Брюс, один из них пригласил на танец, и она увлеклась хитросплетениями новейшего американского фокстрота, или как там его еще называют. Озадаченная сложностями (или их отсутствием), она была быстро возвращена на свое место с вопросом: "Скажите, вы когда-нибудь танцевали раньше? "Но, несмотря на эту первоначальную неудачу, она почувствовала, что в своей собственной сфере она должна быть в состоянии смыть это клеймо, и поэтому набралась смелости сделать свое предложение.
С этого момента в посольстве начались лихорадочные приготовления. Сэр Герберт решил устроить все со вкусом, со сценой, рампой и прочим. Если бы шесть коротких месяцев назад ему сказали, что до конца года он будет с тревогой наблюдать и даже активно участвовать в приготовлениях к переоборудованию своего танцевального зала в театр, где одна из его "сотрудниц" будет танцевать в балетных юбках, каким презрительным было бы его неверие!
О предстоящем мероприятии много говорили в Танжере, и, как оказалось, его горячо обсуждали и сотрудники Дипломатической миссии, среди которых это превратилось в борьбу противоречивых взглядов. У Тамары были свои сторонники, у меня - свои. Моих единомышленников в основном можно было найти среди охраны Посольства. Для солдат на первом месте были офицеры, и только после них - жены офицеров. И вот, когда сотрудник внутреннего персонала в разговоре с одним из охранников заметил, что миссис Брюс была знаменитой танцовщицей, верный солдат выпрямился и гордо ответил: "Может быть, и так, но далеко не таким знаменитым, как мистер Брюс". Однако в тот вечер Тамара показала себя, и мне не пришлось подвергать свое превосходство испытанию со стороны антрепренеров. Возможно, в Танжере до сих пор жива легенда о великом танцоре, который когда-то украшал британскую дипломатическую миссию.
В Танжере не было напряженной работы. На самом деле, это было именно то, о чем я просил, осмелюсь даже сказать, что "заслужил" после этих пяти в совокупности напряженных лет в России. Это был идеальный отдых. После не слишком раннего завтрака я садился на лошадь и отправлялся в Посольство через поле для гольфа и площадку для игры в поло, где я играл в несколько лунок и гонял мяч для поло, прежде чем продолжить, чтобы провести несколько часов, в основном сплетничая с сэром Гербертом. Больше не придется целыми днями сидеть взаперти в канцелярии. Больше не будет отчаянных телефонных звонков посреди ночи по поводу срочных шифротелеграмм. На самом деле, за время моего пребывания в Танжере сэр Герберт только дважды звонил мне по делам. Первый раз это произошло вечером 10 ноября 1918 года, когда он позвонил и сказал: "Я подумал, вам будет интересно узнать, что перемирие будет подписано завтра в два часа утра". Второй звонок больше походил на то, к чему я привык.
Много месяцев спустя, однажды вечером после ужина, сэр Герберт позвонил мне с явным волнением в голосе. Пришла длинная зашифрованная телеграмма. Не мог бы я подъехать и расшифровать ее? Я был слишком равнодушен к длинным шифрованным телеграммам, чтобы по-настоящему переживать из-за этого. Поскольку война уже закончилась, телеграмма вряд ли могла быть чем-то захватывающим, хотя я был озадачен тем, о чем можно было бы телеграфировать. Я обнаружил, что сэр Герберт с нетерпением ждет меня, держа в руке телеграмму и, возможно, размышляя о новом кризисе в Марокко. Взяв телеграмму, я с первого взгляда понял, что она написана неконфиденциальным шифром, который используется в целях экономии и в тех случаях, когда секретность не имеет значения. Я знал, что сэра Герберта ждет разочарование, но, видя, что он стоит надо мной в возбуждённом волнении, я не стал говорить ему об этом, пока не расшифровал первые несколько групп. Разочарование не заставило себя долго ждать. Телеграмма начиналась словами "От Дягилева для Карсавиной".
Бедный сэр Герберт! Он уже более чем примирился с Карсавиной как с сотрудницей своего штаба, но Карсавина была предметом его единственной длинной шифротелеграммы!.. Если бы он знал, что их могло быть гораздо больше, но все с тем же началом. Мы с ним поменялись ролями. Теперь это он пресмыкался перед шифрованными телеграммами, а я с интересом их ждал. Меня заинтересовали не только сами телеграммы, но и то, как Дягилеву удалось убедить Министерство иностранных дел пересылать их для него. Тогда я не знал "своего" Дягилева так, как узнал его позже. Иначе я должен был бы знать, что ничто не помешает ему, никто не воспротивится, как только он решит, что чего-то хочет. Он мог льстить, обольщать, запугивать, давить бульдозером, если понадобится, прокладывать себе путь сквозь возражения и препятствия с упорством, способным сломить непреклонного.
Предметом последовавших за этим длительных переговоров был вопрос о том, следует ли Тамаре присоединиться к Дягилеву в его первом послевоенном лондонском сезоне. Обычно, со стороны Дягилева, это происходило так: сначала предположение о принятии, затем настойчивость, наконец, патетическая мольба; со стороны Тамары - первоначальный категорический отказ, постепенно переходящий в неохотное согласие.
На самом деле, эти переговоры были верным отражением существенной разницы в их взглядах на жизнь. Для Дягилева семейная жизнь не значила ровным счетом ничего. У него не было дома, и он не хотел его иметь. Балет был его всем, балет и искусство, которое ему служило. Был только один Дягилев. Тамар было две: Карсавина в театре, Тамара дома. В постоянной борьбе, которая велась вокруг этих двух аспектов ее жизни, импресарио тянули в одну сторону, Тамара - в другую. Не то чтобы она не любила свое искусство, но, подписав контракт, она вкладывала в его исполнение всю свою душу. Она давала лучшее представление, на которое были способны мысль и вкус, артистизм и упорный труд. Импресарио могут знать, но публика никогда, ни за что не должна догадаться, с каким тяжелым сердцем был подписан контракт. Ведь она знала, что, особенно для артистов, театральная жизнь и семейная жизнь, которую она так нежно любила, - две несовместимые вещи. Как только начинался танцевальный сезон, она прощалась с хождением по закоулкам, с заглядыванием в окна первого этажа, чтобы сочинять истории о жизни и характерах жильцов; прощалась со своим любимым занятием - протискиваться сквозь захламленные лавки старьевщика и возвращаться домой с потрепанным абсурдом стоимостью в пять шиллингов ("это так декоративно и будет прекрасно смотреться в шкафу в моей спальне"). Самое большее, что можно было сохранить от домашней жизни, - это по возможности избегать больших торжественных ужинов и приходить домой к тому, что она называла "холодным ужином". Или, что еще лучше, если она не слишком устала, попробовать свои силы в каком-нибудь необычном блюде (любимым был омар "Нойберг"), которое она называла "вкусным блюдом".
Две Тамары отличались друг от друга во многих отношениях.
Первая из них жила в основном в облаках, в мире, где время ничего не значило, где большая его часть проводилась в почти ежечасных поисках предметов, которые она гениально умела класть не туда. В первые дни нашего брака аккуратный викторианский подход моей матери был мягко, хотя и с любовью, шокирован таким отсутствием метода. Для нее, 9 утра означало ровно 9 утра, а не какой-то неопределённый час где-то между рассветом и обеденным перерывом. И любая форма неопрятности, какой бы привлекательной она ни была, была для нее одним из двух внешних проявлений безответственности.
Неважно, что происходило в этом сознание: неважно, что оно хранилось с глубоким знанием истории и предыстории всех отраслей театрального искусства; хранилось также с энциклопедическим знанием русской, французской и, даже в те дни, английской литературы; с памятью, соперничающей с памятью Маколея, такой, что прочитав однажды длинное стихотворение, она могла закрыть книгу и продекламировать его без ошибок и запинок. Ничего из этого не было очевидным. Очевидным было то, что Тамара не умела ни вышивать, ни вязать. Поэтому моя мама, специалист и в том, и в другом, решила научить Тамару вязать и "вылечить ее ленивые пальчики". Мне показалось это довольно амбициозным, но первым предметом одежды для меня должен был стать пуловер. Под взрывы смеха ученицы и наставницы, при постоянном вмешательстве моей мамы, которая подбирала выпавшие петельки, одежда медленно, очень медленно обретала форму. Но что за форма! В своем первом воплощении это странное снаряжение имело форму гигантского пояса, который, возможно, служил Фальстафу поясом-кушаком. Распущенный и перевязанный снова, его второе воплощение имело вид вязаного воротника для жирафа. Он так и не приспособился к нормальному человеческому облику.
Но если Тамара из "дома" была чем-то вроде обитательницы облаков, то насколько же отличалось ее второе "я"! В театре она, образно говоря, твердо стояла обеими ногами на земле. Там время имело значение, и очень точное. За два часа до того, как должен был подняться занавес, она должна была находиться в своей гримерке, чтобы подготовить все, включая свой разум, к выступлению. Все, что ей было нужно, вплоть до последней английской булавки, находилось в точном месте, где она могла бы с завязанными глазами достать это. Здесь ни пальцы, ни разум не бездействовали. Пока она с поразительной аккуратностью штопала носки своих танцевальных туфель, как я полагаю, чтобы сделать их мягче, или делала таинственные вышивки на своих балетных юбках, ее мысли были заняты исполнением роли. Горе было бы тому, кто за эти два часа нарушил бы ее мысли своей болтовней. Даже Селин, ее словоохотливая горничная-француженка, а в остальное время - дипломированный клоун и сплетница, не осмелилась бы прервать эти часы размышлений со своими завсегдатаями театра. Тишина была в порядке вещей - полная тишина и отсутствие каких-либо помех. Ни в коем случае нельзя было передавать или зачитывать ей письма или телеграммы перед выступлением. В одном из писем могло содержаться что-то огорчительное, а в письме с просьбой о помощи - что-то, что могло бы ее расстроить. Ведь для Тамары рассказы нищих всегда были обычной монетой, без исключения правдивой. Она никогда не могла устоять перед мольбами, и в те дни было трудно ограничить ее подаяние. Если я был на месте, когда вокруг были нищие, я обычно мог сделать последнее, но если меня не было, врата милосердия распахивались настежь и оттуда мешками выносили деньги. Однажды, после двухнедельного отсутствия, я вернулся и обнаружил, что Тамара стала беднее в деньгах, но временно обогатилась житейской мудростью. Оказалось, что однажды вечером после выступления, в то время, когда почти все ограничения на вход в ее гримерную были сняты, там появилась очень трогательная фигура, тонко подобранная для роли безработного музыканта. По его словам, ему пришлось заложить свою скрипку, чтобы купить еду и лекарства для своей старой матери, которая лежала больная в их бедном доме. Чтобы выкупить ее из залога, потребовалось бы 10 фунтов стерлингов. Тамара открыла сумочку и, печально извинившись, что у нее там всего 7 фунтов, отдала их ему. Неделю спустя он снова появился в гардеробной Тамары. Отвернувшись и запинаясь, он рассказал, как умерла его старая мать. Чтобы устроить ей достойные похороны, ему пришлось заложить свой единственный опрятный костюм. Чтобы почтить ее память, он должен был надеть его на похороны. Когда я услышал эту историю, мне пришло в голову, что человек, потерявший близких, во второй раз проявил довольно скудное воображение, повторяя историю о закладывании, и что ему следовало бы помнить, что теоретически теперь у него снова есть скрипка, которую можно заложить. Но я не видел представления, которое Тамара впоследствии разыграла для меня и которое было действительно чрезвычайно трогательным. В любом случае, это произвело должное впечатление на Тамару, у которого, к счастью, на этот раз были 5 фунтов стерлингов, которые, по его словам, были необходимы для выкупа костюма. Именно Эрик Волльхейм, агент и друг Тамары, обнаружил, что, судя по известному количеству ее жизней, старая мать, должно быть, была кошкой. Тамара не рассердилась на обман. Она просто сменила сочувствие на восхищение великолепной актерской игрой.
* * * * *
Переговоры с Дягилевым закончились так, как и должны были закончиться, - полной победой Дягилева. Мы приготовились покинуть Танжер. Тамара, у которой было более четкое видение ситуации, чем у меня, вздохнула по этому поводу более глубоко из нас двоих. Она прекрасно знала, что никогда больше мы не будем наслаждаться жизнью так, как в Танжере. Когда мы вернемся к рабству сцены, не все ее очарование сможет сравниться с одним галопом с ее Петей, одним часом в нашем очарованном саду.
Я тоже очень любил Танжер, но в те дни я был неугомонным, мне хотелось двигаться дальше, я всегда надеялся, что за следующим поворотом меня ждет что-то еще лучшее. Не лучшее в смысле продвижения по службе, потому что я уже давно избавился от амбиций. Был день, когда я затаил обиду на Наполеона за то, что он, как писал лорд Роузбери, "сделал невозможной всякую будущую славу". Тот день давно миновал. Какие бы другие грехи у меня ни были, грех, из-за которого пали ангелы, теперь не входил в их число. Теперь, с присущим моему полу эгоизмом, моим единственным стремлением было идти в тени Тамары, не оценивая ее жертву. Я думал только о победах, которые значили для нее гораздо меньше, чем для меня. Она слишком хорошо знала, какую цену стоят эти победы.