Я была уверена: бабушкина квартира — моя. Она мне обещала. Я слабее, мне тяжелее, мне нужнее.
Сестра думала иначе. Со своим калькулятором и юристом.
Я объявила войну. Выживала её всеми способами. Думала, она сдастся.
Она не сдалась. А я потеряла не только деньги.
— Знаешь, как мне было тяжело все эти годы? — спросила я Ольгу в тот вечер, когда она пришла делить бабушкину квартиру.
Она не ответила. Достала телефон и начала что-то записывать.
Это всё, что мне нужно было знать о нашем разговоре.
Меня зовут Катя. Я младшая из двух сестёр. Всю жизнь — младшая. Всю жизнь — в тени Ольги с её правильными решениями, удачным мужем и квартирой в центре.
А я? Я с сыном Пашей жила у свекрови в одной комнате. На одной конфорке с женщиной, которая меня ненавидит.
Бабушка знала. Бабушка говорила: «Танюша, эта квартира — твоё спасение».
Я в это верила.
***
Когда бабушки не стало, Ольга появилась в квартире через два часа. С сумочкой, с телефоном, с готовым планом.
— Продаём. Пополам. Ты берёшь студию.
— Какую студию, Оля? На мою зарплату в детском саду?
— Тогда в ипотеку.
— Мне ипотеку не дадут. У меня кредитная история испорчена.
— Это твои проблемы, Катя.
Её слова упали как камень. Твои проблемы. Семь лет рядом — и всё равно «твои проблемы».
В ту же ночь я привезла вещи. Я имею право — я прописана. Паша тоже прописан.
Пусть попробует выселить.
***
Потом были месяцы войны. Я не буду врать — я делала вещи, о которых сейчас стыдно вспоминать.
Я подселила рабочих Серёгиного товарища — пусть живут, гости имеют право. Я подала иск, что Ольга — недостойный наследник. Я обдирала обои, говорила, что делаю ремонт.
Каждый раз, когда она звонила в дверь, я чувствовала себя победительницей.
А ночью Паша плакал, потому что люди в соседней комнате шумели. Потому что пахло табаком. Потому что мама кричала по телефону до двух ночи.
Я не замечала этого тогда. Точнее, замечала — и говорила себе: это временно. Скоро Ольга сдастся. Скоро я выиграю.
***
Она не сдалась.
На сделке нотариус зачитала сумму. Моя доля оказалась на триста тысяч меньше.
— Восстановительный ремонт, — сухо сказала Ольга. — Суд взыскал с тебя. За каждый твой «протест».
Я швырнула ключи на стол. Ольга даже не вздрогнула.
Я кричала. Говорила, что у неё нет больше сестры. Говорила, что прокляну. Что мама всё узнает.
— Мама уже знает, — спокойно ответила Ольга. — Я возила её в квартиру на прошлой неделе. Она плакала. Не из-за квартиры. Из-за тебя.
Мама переезжает к нам. Мы ей комнату выделили.
Я вышла в коридор. Села на холодную скамейку у стены. И только тут, в этом казённом коридоре с запахом старой бумаги, до меня дошло.
Я проиграла не квартиру. Я проиграла маму. И сестру. И, возможно, что-то в себе — то, что позволяло смотреть в зеркало без стыда.
***
Прошёл год. Мы с Серёгей живём в комнате в бывшем общежитии. Серёга выпивает. Паша прогуливает школу.
Квартира у Ольги — с новой мебелью, с мамой в отдельной комнате. Я слышала от общих знакомых.
Иногда ночью я думаю: а что было бы, если бы я согласилась тогда? Взяла свою долю. Купила маленькую студию. Пусть в пригороде, пусть на маршрутке.
Своё. Тихое. Без войны.
Паша спал бы в своей кровати. Не на продавленном кресле.
Но я хотела победить. Хотела доказать. Кому — я уже не помню.
Говорят, самая горькая победа — та, которую ты одержал над собой. Я не знаю, правда ли это.
Я просто знаю, что звонить больше некому.