Вагон для перевозки особо опасных представителей фауны, именуемый в народе «вагонзаком», а в официальных ведомостях Лесничества — «мобильным изолятором временного содержания типа В-17», качался и скрипел так, будто его колеса были не круглыми, а квадратными, да еще и плохо смазанными тем, что волки обычно оставляют на углах своей территории.
За крошечным зарешеченным окошком под самым потолком не было видно ни зги. Только иногда, когда поезд особенно сильно дергался на стыках, туда залетала струя снега и тут же таяла на грязном железном полу, смешиваясь с соломенной трухой и прочей, не поддающейся классификации, органической материей.
Володя Белый лежал, свернувшись в клубок настолько плотный, насколько это вообще возможно для матерого полярного волка весом под центнер. Он пытался спать. В голове еще гудело от недавнего приговора. Судья, старый кабан с одышкой и золотой цепью на шее, которая виднелась даже под мантией, постановил: «Пять лет строгого режима в колонии «Клыково-17» за превышение пределов необходимой самообороны, повлекшее утрату служебного поголовья собак в особо крупном размере».
Володя тогда хотел было возразить, что он защищал свою законную кормушку от банды рэкетиров-овчарок, но кабан-судья только хрюкнул: «Ты, серый, еще здесь права качать будешь? У нас, знаешь ли, в лесу правовое государство. Дышло повернули — и спи спокойно. Адвоката мы тебе дали, моську болонскую. Чем плохо?»
Моська, действительно, на процессе тявкнула что-то невразумительное про смягчающие обстоятельства и тут же уснула, уткнувшись носом в чей-то портфель. Так что ехал Володя Белый осваивать новую, неизведанную сторону жизни — ту, где луна светит через решетку.
— Эй, земляк! Слышь, белобрысый! — раздался вдруг тихий, вкрадчивый, но невероятно надоедливый шепоток из соседнего угла клетки. — Ты живой там или как? А то, может, ты того... кони двинул? Я тогда это... миску твою заберу. Она у тебя красивая, нержавеющая. А моя — эмаль облупленная. В такую даже плевать противно.
Володя приоткрыл один глаз. В тусклом свете, который сочился из щелей в стенах вагона, он разглядел рыжую, невероятно шуструю морду с хитрющими, бегающими глазами-бусинками и огромными ушами, торчащими в разные стороны, как локаторы вражеской ПВО.
— Я не белобрысый, я полярный, — лениво, даже не разжимая челюстей, ответил Володя. — И миску свою не отдам. У меня на нее планы. Буду в ней алюминиевые ложки плавить для побега.
— Ложки? — Рыжий аж привстал на задние лапы и сунул свой острый нос прямо к решетке, разделявшей их секции. — Слушай, продай идею! Я на зоне знаешь, кем буду? Коммерческим директором! Я такие схемы кручу — Хвавальный обзавидуется. Меня, кстати, Лис зовут. Рыжий Лис. Можно просто Рыжий. А можно просто Лис. Но лучше по имени-отчеству — уважаемым человеком... то есть зверем, себя чувствовать надо. Я, брат, по, не помню какой статье иду. Мошенничество в сфере оборота желудей и надувательство... в смысле, финансовые операции с векселями на неликвидный шишко-продукт.
Володя снова закрыл глаза. Сосед ему не нравился. Слишком суетливый. Слишком пахнет псиной... хотя, казалось бы, сам волк. Но у Лиса запах был специфический — смесь дешевого одеколона «Тройной», который он, видимо, вылакал на воле, и жженой проводки.
— Слышь, полярный, — не унимался Лис. — Ты на зону первый раз, да? Вижу по глазам. Глаза у тебя добрые, незамутненные. Сразу видно — политический. У нас в матушке либо сидишь за то, что своровал миллион желудей, либо за то, что тебе этот миллион не дали своровать. Ты по какой статье?
— По волчьей, — буркнул Володя. — Загрыз трех овчарок.
Лис присвистнул.
— Ого! Служебных? При исполнении? Да ты, батенька, счастливчик. Могли бы и пожизненное впаять за дискредитацию силовых ведомств. А ты всего пять лет. Это тебе повезло, что судья Кабанов в тот день желудями объелся и у него изжога была. У него, когда изжога — он добреет. А если нет — то мог бы и на корм нутриям отправить. У нас же гуманное правосудие.
Поезд резко затормозил, и Лис, не удержавшись на своих тонких лапках, кубарем покатился по клетке, врезавшись головой в ведро, заменявшее им отхожее место. Ведро жалобно звякнуло. Лис, потирая ушибленный лоб, снова приник к решетке.
— Ты главное на зоне, Володя... Тебя же Володя зовут? Морда у тебя благородная, интеллигентная, как у волка из мультика, который зайца все время ловит. Ты на зоне, главное, правила выучи. Там закон — тайга, медведь — хозяин, ну, в смысле, начальник колонии. А порядок держат «отрицалы» — матерые волчары, которые по три ходки за собой имеют. Там главный — Клык. Камчатский бурый. Ему уважение и почет. Ему лучший кусок пайки и место у печки. Если Клык скажет, что луна квадратная — ты должен выть на квадрат. Понял?
— А если я вижу, что она круглая? — усмехнулся Володя, которому эта лекция начинала надоедать.
— А ты свои органы зрения в тумбочку положи и забудь, — наставительно поднял лапу Лис. — У нас в стране с этим строго. Видишь то, что видишь? Молодец. Но лучше смотри туда, куда все смотрят. Иначе выйдет, что ты своими глазами оскорбляешь чувства верующих в квадратную луну. А это статья. Экстремизм в форме визуального несогласия.
Вагон дернулся в последний раз и замер. За стенами послышались грубые голоса, тяжелые шаги, бряцанье ключами и чей-то надрывный лай: «Гаси свечу, падлы! Выходи строиться по одному, хвосты поджаты!»
Дверь вагона с лязгом отворилась, и в проем хлынул такой яркий, колючий зимний свет, что Володя невольно зажмурился. А когда открыл глаза, увидел перед собой не лес и не горы, а серый бетонный мешок двора колонии «Клыково-17», обнесенный тремя рядами сетки-рабицы, поверх которой вилась еще и колючая проволока, такая ржавая и опасная, что даже местные вороны облетали ее стороной, крестясь крыльями.
Над воротами висел огромный, выцветший на солнце и покосившийся от ветров транспарант с надписью: «ЛЕС — НАШЕ ВСЕ! ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ЗОНУ КОМФОРТНОГО ПЕРЕВОСПИТАНИЯ!»
— Ну, вот и курорт, — Лис ловко выпрыгнул из вагона и тут же получил по ребрам сапогом от конвоира — огромной овчарки с тупым выражением морды и красной повязкой на лапе.
— Не базарь, рыжий! — рявкнула овчарка. — В колонну по двое! Волки отдельно, лисы, хорьки и прочая мелкая шушера — за ними!
Володя спрыгнул на утоптанный до состояния асфальта снег. Толпа вновь прибывших зеков представляла собой живописнейшее зрелище. Там был старый, облезлый волк из Под какого-то города с потухшими глазами, который бормотал себе под нос: «Я не виноват, я только спросил у лесничего, почему у нас на участке одни пни и нет косуль». Рядом с ним переминался с лапы на лапу огромный, но какой-то потерянный пес с биркой в ухе (вероятно, бродячий), который пытался всем объяснить, что он по ошибке, он «дворянин», а не «уголовник».
Но взгляд Володи уперся в группу, стоявшую поодаль у стены столовой. Они не суетились, не мерзли, не тряслись. Они стояли вальяжно, облокотившись на стену, и смотрели на этап с видом античных философов, случайно попавших на заседание совета директоров Газпрома.
Это была местная «элита».
В центре возвышался Клык. Его даже с расстояния в пятьдесят метров было видно отлично. Огромный, как скала, бурый волк с шерстью цвета старой мешковины и глазами-буравчиками. Его морду пересекал старый шрам, который, судя по виду, нанесла ему не собака, а скорее тракторная борона. Один клык у него действительно торчал наружу даже при закрытой пасти, желтоватый, в трещинках, похожий на старый, не раз оправленный в деле лом.
Рядом с Клыком примостился маленький, юркий волчок степной породы с наглой мордой и вечно подмигивающим левым глазом. Этот явно был «шестеркой», но шестеркой приближенной, умеющей вовремя лизнуть и вовремя куснуть. Его так и звали — Шнырь.
Чуть поодаль, задумчиво глядя в небо и словно подсчитывая пролетающих ворон, сидел Бухгалтер. Этот волк был в очках. В настоящих, примотанных к ушам синей изолентой, очках с треснувшим стеклом. Он не был похож на уголовника. Он был похож на завуча районной школы, которого по ошибке осудили за хищение мела.
— Ведите ко мне этого белого медведя! — лениво махнул лапой Клык, не глядя на конвоиров.
Овчарки сразу как-то подобрались, переглянулись и подтолкнули Володю вперед.
— Иди, полярный. Старшой кличет, — прошептал Лис, уже успевший стянуть у кого-то из конвоя пачку дешевых сигарет «Дымок» и теперь радостно сующий ее в рот немой, неработающей вентиляции вагончика.
Володя подошел. Он был выше Клыка в холке, но тот смотрел на него снизу вверх с таким превосходством, будто именно Володя стоял перед ним на коленях.
— Ну, здравствуй, северный, — голос у Клыка был низкий, с хрипотцой, как у старого блатного шансонье. — С чем к нам пожаловал? С каким багажом идейным?
— С пустым, — спокойно ответил Володя, выдерживая взгляд.
— Пустой багаж — это хорошо, — кивнул Клык. — Значит, его и наполним. Правильным содержанием. Ты, я смотрю, гордый. Волк особый. Полярный. Из тех, что по льдинам скачут да на моржей охотятся. У нас тут, брат, не льдина. У нас тут болото. Вязкое, теплое, дерьмом пахнет. В нем главное — не дергаться. Дернешься — засосет с потрохами. Понял?
— Допустим, — ответил Володя.
— Не «допустим», а «так точно», — вмешался Шнырь, нервно облизываясь. — Ты, северный, уважение прояви. Старшой тебе по понятиям предъяву кидает.
— Не учи отца детей строгать, — оборвал его Клык и снова повернулся к Володе. — Слушай сюда, Володя. Зовут-то тебя как? По глазам вижу — Володя. У нас, у правильных волков, почти все Володи. Это как у людей все Иваны да Сергеи. Так вот, Володя. Я тебе не враг. Я тебе — ориентир. Потому что без ориентира волк на зоне — это не волк, а так, шерсть на шапку. Я здесь смотрящий. Я слежу, чтобы всё было по понятиям. Чтобы баланду не воровали, чтобы на свиданку к волчицам ходили по очереди, чтобы молодняк старшим на луну не гавкал.
Он сделал паузу, обвел лапой двор и продолжил с неожиданной, почти библейской интонацией:
— Видишь эту хурму? Бетон, колючка, небо в клетку. Ты думаешь, это тюрьма? Нет, Володя. Это страна в миниатюре. Модель нашего общего леса. Там, за забором, — такой же бардак, только декорации подороже. Там такие же волки, лисы, медведи-чиновники, зайцы-бюджетники, вороны-прокуроры и хомяки-пенсионеры. Только там все делают вид, что они на свободе. А здесь хоть честно — решетка висит, и никуда не денешься.
Володя почувствовал, как у него внутри что-то екнуло. Не от страха. От узнавания. Этот старый уголовник, воняющий рыбой и табаком, говорил сейчас вещи, о которых Володя и сам думал долгими зимними ночами в своей тундре.
— Ладно, лекцию окончил, — Клык сплюнул в снег желтую слюну. — Шнырь, отведи его в третий барак, на место у печки. Полярный все-таки, а то зябнуть будет. И скажи повару Зайцу, чтобы ему двойную порцию баланды наливал. У него шерсть редкая для такого климата. Имунодефицит, наверное. От стресса.
Шнырь, кланяясь, повел Володю через поле.
Барак номер три встретил их запахом сырой шерсти, махорки и чего-то кислого, похожего на прокисший кумыс. Вдоль стен тянулись двухъярусные нары из грубо оструганных, но уже до блеска отполированных волчьими боками досок. Посередине стояла буржуйка, сложенная из старой бочки, вокруг которой сидело несколько волков самого затрапезного вида. Они были серые, какие-то пришибленные, с испуганными глазами и вечно поджатыми хвостами.
— Это кто? — спросил Володя у Шныря.
— А, эти? — Шнырь презрительно сморщил нос. — Это «подлипалы». Или, как их еще кличут, «обиженные». Не по масти они живут. Кто-то у медведя лишний раз хвостом повилял, кто-то кусок у своего же отнял. Их за стол не сажают, с ними из одной миски не едят. Ты с ними не якшайся, авторитет потеряешь. Их удел — печку топить и сказки на ночь рассказывать про то, как хорошо было при прошлом вожаке стаи.
Володя хотел возразить, но промолчал. Его место было у печки, но не среди этих униженных.
Вечером, после отбоя, когда барак погрузился в храп, вой и скрежет когтей об доски, Володя лежал на своей новой лежанке и смотрел в мутное, затянутое паутиной и пылью окно. За окном висела огромная, круглая, холодная луна. Такая же, как в тундре. Только смотреть на нее здесь было нельзя. Просто нельзя. Потому что если завоешь от тоски — тут же прибежит дежурный пёс и даст дубинкой по хребту за «нарушение режима тишины и дестабилизацию обстановки среди личного состава».
Вдруг в тишине раздался тихий, почти кошачий стук. Это Рыжий Лис, каким-то чудом пробравшийся через вентиляцию из соседнего блока для мелких грызунов и хищников, заглядывал в щелку под потолком.
— Володь! А Володь! — прошептал он. — Ты как? Устроился?
— Нормально.
— Я тебе гостинец принес. Держи.
Вниз упал небольшой сверток в обрывке газеты. Володя развернул. Это была засушенная мышь с торчащим хвостиком, перевязанная красной ниточкой.
— Зачем? — удивился Володя.
— На счастье, — прошептал Лис. — Мышь — она символ богатства. Там, где мышь, там и зерно. Там, где зерно — там и похлебка наваристая. Ты ее под подушку положи. Только не сгрызи во сне, обида будет. Спокойной ночи, полярный. Завтра нас в баню поведут, будет весело. Главное, там спину никому не подставляй. А то намылят.
Лис исчез так же бесшумно, как и появился.
Володя повертел в лапах сухую мышь, вздохнул, сунул ее под набитый соломой матрац и закрыл глаза. Где-то вдалеке, за стеной барака, в волчьем питомнике для сотрудников колонии, завыла сирена проверки связи. Ей вторил лай овчарок на вышках. И только где-то совсем далеко, за сотни километров отсюда, наверное, ветер гулял по бескрайней белой тундре.
Но Володя этого уже не слышал. Он спал. Первый день на зоне подошел к концу. Впереди было еще тысяча восемьсот двадцать пять таких дней. И каждый из них обещал быть... познавательным.
Ведь как говаривал старый Клык: «Зона — она не за колючкой, Володя. Зона — она вот тут, в голове. А в голове у волка всегда бардак и вера в светлое будущее. И это самый страшный рецидив».