Мне всегда везло на встречи с единомышленниками.
С одним любителем Чехова я познакомилась недавно на могиле Антона Павловича – он тоже приехал специально навестить любимого писателя (привет, Михаил!)
Сегодня Пасха, но не буду говорить о том, как Чехов любил этот праздник, несмотря на то, что у него были сложные отношения с религией.
Пасху любят все – и верующие и остальные, которые просто любят вкусные куличи.
В моём детстве запрещена была вера, дома не было ни куличей, ни крашеных яиц, и мне приходилось самой их раскрашивать себе карандашами.
Но сейчас о Чехове, а не о Пасхе.
Я была рада встретить ещё одного единомышленника – Генриха Бёлля (лауреата Нобелевской премии).
Писатель сравнивает Чехова с Шопеном и утверждает, что сотрудникам карательных органов непременно нужно прочитать «Остров Сахалин».
Делюсь с вами его письмом (в сокращении).
Письмо Генриха Бёлля переводчику Петеру Урбану, подготовившему полное собрание сочинений Чехова на немецком.
«28 декабря 1983 года
Дорогой господин Урбан,
нам с Вами не распутать и не ослабить те странные, судорожные отношения, которые связывают меня с Москвой, я сам же в них и виноват...
По поводу Чехова с радостью напишу...
Как-то в юности, лет семнадцати-восемнадцати, через каталог всякого старья – на покупку книг в магазине денег у меня не было – я приобрел за пару грошей несколько томиков рассказов Чехова.
Они увлекли меня чрезвычайно, но остались для меня тогда непонятными. Тот Чехов показался мне слишком «сухим», холодным и каким-то рутинным. «Открытые» концовки от меня ускользали, казались какими-то размытыми. Но при более позднем прочтении именно в этой размытости я обнаружил силу чеховской прозы. Именно эти размытые концовки навели меня на сравнение: Чехов — великий акварелист среди авторов XIX века.
И не случайно в его обширнейшем наследии (пожалуй, одном из самых обширных, известных мне) особое, серьезное место отведено сборнику очерков «Остров Сахалин» (здесь у меня возникает музыкальная ассоциация: я сравнил бы Чехова с Шопеном, которого слишком легко причисляют к «несерьезным» композиторам).
Когда в более поздние годы я перечитывал Чехова, мне стало ясно, что бесчисленные очерки, наброски, образы, описания провинциальных городов, деревенской жизни, как в рассказах «Ионыч», «Скрипка Ротшильда», «Мужики», «На дороге», «Дачники», «Кулачье гнездо», ближе всего к «истинной России», нежели описания великих проблем, образов, идей, которые везде одинаково свойственны человеку, что на Западе, что на Востоке, что у славян, что у антиславян, – везде они тенденциозны, идеологически насыщенны и догматичны, как и положено великим идеям.
Вот в связи с этим я воспринимаю Чехова бо́льшим реалистом, нежели, скажем, Горького (исходим из того, что о понятии «реализм» мы представление имеем и нам нет надобности неделями спорить о нем). Горький же мне кажется скорее «натуралистом». Ну а пьесы Чехова я больше люблю читать, чем смотреть.
При чтении я способен лучше постичь, ухватить это размытое, едва обозначенное, выраженное намеками, сказанное шепотом. Что же до постановок, то всегда приходится опасаться, что режиссер инсценирует самого себя, а не Чехова.
У Чехова на всем налет почти метафизической меланхолии, отчего преходящее становится вечным.
Что меня восхищает еще – это его невероятное усердие, самосознание медика и хрониста, когда он пишет о Сахалине.
«Остров Сахалин» обязательно следует прочитать тем, кто где-либо когда-либо сталкивался или имеет дело с так называемым исполнением наказаний».
Фото привезены с Сахалина Чеховым.
Автор канала сомневается, что исполнители читают Чехова.