Глава 2. Идеология порядка.
— …поэтому, как вы сами понимаете, частная собственность — это пережиток варварства, — Фармар Грант, глава Пропаганды, откинулся в кресле и сцепил пальцы в замок. — Люди убивали друг друга за вещи, за землю, за деньги. Тысячелетия кровопролития. И только после Третьей мировой, когда планета лежала в руинах, человечество наконец осознало: общее — значит вечное. Личное — значит временное, вредное, ведущее к самым негативным последствиям.
Айзек Аллен кивнул, делая пометки в планшете. На полупрозрачном экране бежали строчки – слова, которые произносили собеседники моментально расшифровывались и фиксировались системой. Миниатюрные камеры, парящие в воздухе, снимали трехмерную картинку. Интервью шло уже около получаса, и Айзек успел задать все формальные вопросы, утверждённые цензурой. Теперь Грант разливался соловьём, объясняя величие Золотого Сечения.
— Сегодня, — продолжал Грант, — нет ни твоей квартиры, ни моей. Есть квартира, которую государство предоставило нам во временное пользование. Когда ты умрёшь, Айзек, придут санитары порядка, упакуют твои вещи — визоры, китель, чашку, из которой ты пьёшь кофе — и сожгут. Всё. Ни пылинки не останется. Квартиру получит следующий достойный гражданин.
Айзек почувствовал лёгкий холодок в груди. Ему всегда было немного не по себе от этой мысли — что после смерти от него не останется ничего. Возможно, для этого он и стал журналистом. Оставить хоть что-то, его публикации ведь не сотрут? Как было с другим известным писателем, имя которого сейчас запрещено произносить даже в мыслях. Как имена других предателей. Как это страшно, стать таким… Одним из них, что о тебе сотрут всякую память… По телу пробежали мурашки. Чип коротко пискнул, фиксируя отклонение пульса от нормы.
— А как же память о человеке? — спросил он. — Его достижения?
— Память остаётся в Индексе, — Грант снисходительно улыбнулся. — Высокий Индекс при жизни — вот лучший памятник. Дети смотрят на цифры своих родителей и стремятся быть лучше. В этом и есть прогресс.
Он встал, прошёлся по кабинету, заложив руки за спину.
— Ты знаешь, как подбирают супругов? — спросил он внезапно.
— Система анализирует совместимость, — ответил Айзек. — Мне подобрали Лиру три года назад.
— Именно. Никаких страданий, никаких разбитых сердец. Чистая математика. Генетика, психология, социальные профили. Куратор видит всё. Он знает, кто с кем будет максимально эффективен для производства потомства и поддержания стабильности. Брак — это контракт. Десять лет. Потом — либо продление, либо новый партнёр. Рационально. Эффективно.
— А любовь? — тихо спросил Айзек.
Грант остановился, посмотрел на него с лёгким удивлением.
— Любовь — это химия, Айзек. Окситоцин, дофамин, серотонин. Наши чипы прекрасно регулируют их уровень. Ты чувствуешь ровно столько, сколько нужно для выполнения репродуктивной функции. Ни больше, ни меньше. Скажи спасибо Мияки Изисиме.
Он снова сел, взял со стола бокал с водой (настоящей, очищенной, для «Золотого сечения»).
— Дети, — продолжил он, — тоже не могут принадлежать родителям. Это государственный ресурс. Первые три года — семья, базовое доверие. Потом — «Дома Воспитания». Лучшие учителя, лучшие программы, круглосуточный уход. Родители видят ребёнка 10 дней в году — летом. Этого достаточно для биологической связи, но недостаточно для формирования эгоистических привязанностей. Ты же не хочешь, чтобы твой ребёнок вырос собственником?
— Нет, — ответил Айзек автоматически.
— Вот видишь. Система умнее нас.
На несколько секунд повисла тишина. Айзек поднял глаза от планшета и случайно поймал взгляд Гранта. Тот смотрел на него странно — будто изучал, сканировал. Чип в затылке Айзека завибрировал, предупреждая о возможном стрессе.
— У тебя есть ещё вопросы? — спросил Грант.
— Один, — Айзек замялся, но всё же решился. — Вы говорили, что Куратор — идеальный правитель. Но… каков он как человек? Вы с ним встречались лично?
Грант замер. Его лицо на секунду стало непроницаемым, как у статуи. Потом он медленно поставил бокал на стол.
— Куратор не нуждается в личных встречах, — сказал он ледяным тоном. — Куратор — это воля. Воля к порядку. Этого достаточно.
Он сделал паузу, и Айзек заметил, как его правый глаз дёрнулся — едва заметный тик.
— Интервью окончено, — объявил Грант. — Материал жду завтра. Основные тезисы: стабильность, экономика, коллективная ответственность. Никаких личных вопросов о Кураторе. Это табу.
Айзек поднялся, поклонился и вышел.
В коридоре он перевёл дыхание. Надел визоры, перед интервью их необходимо было снять и убрать в специальный кейс с подзарядкой, смотреть в визорах на вышестоящее начальство – признак дурного тона, а этому нет места в идеальном мире. Теперь они показывали пульс 97 — чуть выше нормы. Он сделал несколько шагов к лифту, но остановился.
«Почему он так резко оборвал разговор? — подумал Айзек. — Я спросил только о личной встрече. Это естественный вопрос для журналиста».
Чип зафиксировал тревожную мысль и предложил дыхательное упражнение. Айзек послушно вдохнул, задержал воздух, выдохнул.
Он вошёл в лифт и нажал кнопку шестого этажа, где располагалась редакция его издания.
В голове застряла фраза Гранта: «Куратор не нуждается в личных встречах». Не «Куратор занят», не «Куратор не даёт интервью», а именно — «не нуждается».
«Как будто он не человек», — пронеслось в мозгу.
Айзек тут же отогнал эту мысль. Она была опасной. Снижающей Индекс. Он представил свою жену Лиру, которая была в командировке в соседнем куполе, свою квартиру, свой высокий статус. Всё это можно потерять за один неправильный вопрос.
Лифт остановился. Двери открылись.
Айзек вышел в сияющий вестибюль и направился к своей редакции. Чип фиксировал спокойное сердцебиение.
Но внутри, глубоко, под слоями лояльности и страха, уже зародилось семя сомнения. Маленькое, твёрдое, как чип.
И дальше оно будет только расти.
Конец второй главы.