Поль Соколовский – забытый писатель русского зарубежья, его перу принадлежат, по меньшей мере, 3 романа («Авенир Иванов», «Круги судьбы», «Валерия и Вера»), хранящиеся в РГБ. Под этим псевдонимом скрывается Павел Алексеевич Соколов (1877 – 1966) – совладелец северной части Малаховки, коллежский секретарь, выпускник Московского университета. Он вместе с матерью и братом построил храм Святых апостолов Петра и Павла в Малаховке (1902 – 1903), был меценатом Малаховского театра (1911). Ушёл на Первую мировую войну, воевал в артиллерии. Участвовал в Белом движении. Продолжаем обзор и анализ книги «Круги судьбы», где Автор ведёт своего героя, в прошлом адвоката, а ныне офицера Авенира Иванова, к осмыслению ключевых понятий, таких как «Родина», «долг», «враг», «Бог». Такие фрагменты будем приводить с пояснением контекста. Авенир провёл в Тарбеевке всё время восстания. Судьба его бывших товарищей по партии: Малинович был за границей, стал кадетом; Шанцер сослан в Енисейск; Гранова с трудом, но
Поль Соколовский – забытый писатель русского зарубежья, его перу принадлежат, по меньшей мере, 3 романа («Авенир Иванов», «Круги судьбы», «Валерия и Вера»), хранящиеся в РГБ. Под этим псевдонимом скрывается Павел Алексеевич Соколов (1877 – 1966) – совладелец северной части Малаховки, коллежский секретарь, выпускник Московского университета. Он вместе с матерью и братом построил храм Святых апостолов Петра и Павла в Малаховке (1902 – 1903), был меценатом Малаховского театра (1911). Ушёл на Первую мировую войну, воевал в артиллерии. Участвовал в Белом движении. Продолжаем обзор и анализ книги «Круги судьбы», где Автор ведёт своего героя, в прошлом адвоката, а ныне офицера Авенира Иванова, к осмыслению ключевых понятий, таких как «Родина», «долг», «враг», «Бог». Такие фрагменты будем приводить с пояснением контекста.
ГЛАВА 28. ЛЕДОХОД.
Авенир провёл в Тарбеевке всё время восстания. Судьба его бывших товарищей по партии: Малинович был за границей, стал кадетом; Шанцер сослан в Енисейск; Гранова с трудом, но оправдали.
Роман заканчивается красиво и лирично. В Москве вербное гуляние. Авенир идёт посмотреть на ледоход и, стоя у реки, думает о Елене, скучает. Появляется сама Елена, и наконец-то они могут сказать друг другу всё, что важно.
О судьбе Гранова
– Малинович являл вид заправского бонвивана.
– Вот это цыплёнок! Настоящий паровой! – Он обсасывал крылышко так вкусно, что Авениру сейчас же захотелось есть. – И откуда только шельмец буфетчик цыплят достаёт так рано? Вы, сельский хозяин, не знаете?
– Скажите, а Грановское дело какой оборот приняло? Вот не могу понять, как это он?
– Вам ведь известно? Оправдала его палата. Теперь кассирован приговор, дело передано в военно-окружный суд. А неосторожность его я сейчас объясню. В партии у них Савинков роль играл, боевой дружиной заведовал. Удачное покушение на Плеве, удачное покушение на великого князя – подняло его авторитет. Гранов стал меркнуть. А он партийной кассой заведовал. – Малинович прищурил глаза. – Понимаете? Он и рискнул. Лошадь свою дал. Экспроприация в Купеческом банке… Это чего-нибудь да стоит… Вы не знаете, почему его оправдали?
Авенир покачал головой.
– Турусов на том речь построил, что Гранов – дворянин потомственный, так не мог поэтому в грабеже участвовать: дело, мол, не дворянское… Поймите, какой ход! – Малинович засмеялся. – Но второй раз уж не повторишь. Я совсем по-другому защиту поставлю. Теперь ведь я его защищаю. Он посмотрел горделиво. – Громкое дельце! Хотите, вас приглашу?
– Спасибо за доброе желание! Но я отклонить должен. Не могу теперь…
Некоторое время шли молча. Как будто Малинович хмурился. У Спасских ворот, однако, хорошее расположение пришло опять. «Шляпы кто, гордец, не снимет, у святых Москвы ворот», – декламировал он, входя под расписные своды.
Финал романа. Ледоход
Лёд выворачивался, сталкивался, расходился. Иногда крупная льдина цеплялась за устой моста, кренилась, уходила ребром под воду. Другой край дыбился тогда поверх, и сразу закипала струя, грудилась вода бугром, льдины на льдины, образовывался вдруг затор. Сразу потом обрушивалось всё, и новые и новые белые куски выходили один за другим, закрывая водоворот. Лёд шёл, ломался; стоял, держался над рекой странный, неповторимый, нигде как на ледоход, неслышимый хруст.
Он смотрел и смотрел на эту непрестанно меняющуюся ленту и думал, что и в жизни бывает то же. Так же, как эти льдины, которые густо идут под мостом, а потом пройдут и за собой оставят чистую, спокойную воду, сойдут и с души человеческой горе и недоверие, обновится, успокоится душа.
Нисходило примирение с судьбой и вместе с ним – сладкая, тихая печаль. Вот как, значит, складывается жизнь. Ничего не поделаешь… Мечты не сбылись, разные наметились дороги. Но много она тогда, всё-таки сделала, чтобы вырвать его из когтей смерти… Благословенна да будет её память! Вечно должен быть он ей благодарным, поминать её добром…
Вспыхнул последний раз, зазвучал в душе призыв. Где ты? Отзовись, моя любовь, моё светлое счастье! В кругу людей чужих, далеко от меня, неужели никогда не приходит тебе на память моё имя, неужели забыла, как сама сказала мне глазами «люблю». Неужели больше тебя не увижу, навек неужели останемся чужими?
Ясно до боли прошли перед внутренним взором дорогие взоры, милый рисунок бровей, светлая улыбка, ласковые губы, сказавшие на прощанье слово, которое так он и не расслышал. Дрогнул опять вагон, показалась она, бесконечно любимая, навсегда ушедшая в ту памятную минуту. О, если б он знал! Броситься бы надо было, вместе уехать!… Или заставить сойти, решить всё тогда же, чтобы не мучиться в неизвестности! А теперь одно – прощай!… Прощай навсегда, навсегда, золотое моё несвившееся счастье, прощай, Лена!…
Порыв свежего ветра коснулся лица. Он очнулся. Рядом, облокотясь на перила, стояла дама. Лица её не было видно. Он уже прошёл, как она повернулась.
Что-то его словно толкнуло. Он остановился, обернулся, не поверил себе. Её улыбка, её взгляд… Но это же не может быть?…
– Елена Константиновна! Вы, вы?… Здесь, на мосту, рядом со мной?… Какая случайность!…
Её был и голос.
– Но я давно увидела вас, Авенир Николаевич, давно рядом с вами. Не хотела вам мешать. Я тоже люблю на ледоход посмотреть. Раздумалась, размечталась. Уходят куда-то по реке льдины, тают… Так и с сердца лёд уходит.
Вопросы теснились. Надо было всё выяснить.
– Сегодня утром ведь я только приехала… Навестила бы на праздниках Марью Никаноровну – в Тарбеевке. Я ведь многим ей обязана. Отнеслась она ко мне как мать, дела мои устроила… О вас бы всё разузнала. Забыли меня, бедную вдову…
– Как забыл?.. Я?.. А мои письма? Я же столько их вам отправил. От вас никогда не получил ни строчки.
– Вы мне писали? Но я ничего, ни единой строчки, тоже от вас не получила. Ждала, удивлялась… Решила, наконец, что не хотите. Потом, когда узнала, что вы в Москве, не решалась уже писать. Не знала, как примете… Мало ли что может быть… Вдруг вы уже устроили вашу жизнь…
– Никак не устроил, – сказал он с горечью. – Был одно время во власти несбыточной надежды… А ваша жизнь как идёт?.. – Другой кто-то хрипло, показалось ему, произнёс эти слова.
– Ничего определённого не могу сказать… Не знаю даже, где оснуюсь. В Петербурге, было, сначала всё думала, но в Москву как-то тянет… Хорошего много связано у меня с Москвой.
Они шли набережной, под Кремлём. По-прежнему хрустели льдины на реке. Он вспомнил, как шёл он уже однажды здесь в морозную зимнюю ночь, в ту самую ночь, когда решил порвать мучительный свой первый роман. Скована тогда была река, мертва. Теперь вся она жила, двигалась. Он представил себе, как засветились под зарею кремлёвские купола, как наблюдал он круженье птичьих стай над верхним шпилем на дворце. Ни одна не смогла удержаться птица.
Он взглянул невольно наверх. Два ястреба на кругах парили, носясь над тем же самым шпилем. Один вдруг взмахнул крылами, сел на острие. Тонкий профиль обрисовался. И опять, как и тогда, почувствовал он, как напрягаются струны души, что вот-вот перевернётся страница жизни. А она шла рядом, рассказывала, как благодаря Марье Никаноровне продала имение; вспоминала службу в земском отряде, Черноусова, сослуживцев, жаркие их дебаты…
Он отвечал коротко, неопределенно, чтобы только не заметила она, что он не слушает. Другие, свои голоса подымались внутри, другие ощущения. То же самое появлялось, что тогда на Харбинском вокзале. Всё, всё оправдывало её. И то, что она приехала, и то, что он встретил, и то смущение, которое чувствовал за её речью. <…>Прорѣзалась внезапная боязнь, что вдруг потеряет он эту женщину.
Радость и гордость охватили всё его существо. Он взял её за руки и тихо повернул к себе.
И опять он увидел, как покрыл румянец её лицо, прочёл в засиявших глазах то самое, что хотел понять, когда уносил её от него поезд.
– Я вас тоже люблю, – сказала она, застыдившись и опуская ресницы. – Вы соединяете для меня всё в жизни. И то, что в прошлом, что уплыло, как лёд этот уплывает, и то, что в настоящем, новое, светлое, всё иное, праздничное… всё наше будущее.
Проходили мимо люди, проезжали экипажи, вагон трамвая звонил. Нельзя было её обнять, покрыть поцелуями, унести. Идти надо было, как будто ничего не случилось…
…По серебряной будто лестнице вниз покатились от Кремля звоны, торопясь, один другого перебивая, сливаясь в сверкающем водопаде. Они кричали, радовались, отбивали свой весёлый черёд. Бежали на зов другие голоса, важнее, серьёзнее, вметывались в тот же бьющий искристый поток, пока гигантским шмёлем не похвалил их большой колокол Ивана Великого. Закружился тогда, в светлом призыве заиграл звенящий хоровод, и в вечной любовной тайне трепетно открывались друг друга в кругах судьбы нашедшие две души.
Продолжение следует.
Подготовила Дарья Валерьевна Давыдова