Первое, что мне сказали в посёлке Новоберёзовка, – что медика здесь не было два года и все как-то справлялись. Второе – что Борис Николаевич Трунов заботится о народе лучше любого доктора. Я стояла у автобусной остановки с двумя чемоданами, смотрела на пыльную улицу и думала, что два этих утверждения, скорее всего, связаны.
Я приехала в начале октября. Двадцать четыре года, диплом, которому не исполнилось ещё и пяти месяцев, и распределение в посёлок на семьсот человек в трёх часах от ближайшего города. Фельдшерско-акушерский пункт стоял на краю единственной асфальтированной улицы – одноэтажный, с ободранным крыльцом и газетами на внутренней стороне стёкол. Кто-то заклеил ещё в августе, от солнца, и снять не успел. Или не захотел.
В комнате при ФАПе меня ждали казённая кровать, стол с рассохшимся ящиком и окно, из которого открывался вид на чужие огороды. На столе стояла кружка с засохшим чаем – явно прошлого фельдшера. Я убрала её в мусор и поставила чайник.
Добро пожаловать.
Первый вечер я разбирала документы, оставшиеся от предшественника, – немного, неаккуратно хранились, часть карточек пустые. Видно было, что человек собирался быстро. Второй врач за три года – и тот уехал. Почему, мне не сказали, и я не спрашивала.
Трунов пришёл на следующее утро, в девять ровно. Я ещё не успела выпить кофе.
Крепкий мужик за пятьдесят, с жилетом поверх клетчатой рубашки. Мне потом скажут, что жилет у него постоянный – только цвет меняется, то коричневый, то синий, то хаки, но жилет всегда. Он двигался по кабинету без спешки, переваливаясь с ноги на ногу, – это читалось не как неспешность, а как уверенность человека, которому некуда торопиться, потому что он и так везде хозяин.
– Вера Александровна, – сказал он и протянул руку. – Очень хорошо, что приехали. Очень нужны.
Рукопожатие было крепким. Взгляд – внимательным и при этом таким добросердечным, что я почти поверила.
Почти.
– У нас люди болеют, а поехать в район – это полдня минимум, – продолжал он, усаживаясь на стул напротив, как будто кабинет был его. – Старики особенно. Им тяжело. Мы тут все друг за друга.
– Спасибо, что зашли, – сказала я.
– Если что нужно – обращайтесь. Уголь на зиму, дрова, ремонт – всё через меня. Здесь так устроено. – Он развёл руками, будто показывал очевидное. – Я за всех отвечаю.
Это был не разговор. Это было условие, сформулированное с улыбкой.
– Понятно, – сказала я.
Он поднялся, снова пожал руку и ушёл. Я посидела ещё минуту, потом встала, взяла чистую карточку и написала сверху: «Правила игры».
Потом зачеркнула и выбросила.
Первые две недели меня принимали настороженно. Бабушки записывались на приём, смотрели недоверчиво, спрашивали, надолго ли. Я слышала в этом вопросе не любопытство, а что-то другое: привыкать к тебе смысл есть или нет? Мужики среднего возраста заходили с давлением или спиной и уходили быстро, не задерживаясь на разговор. Дети приходили с мамами, и мамы смотрели каждое моё движение так, будто ждали ошибки.
Меня это задевало. Я не показывала, что задевает, – улыбалась, говорила ровно, объясняла назначения спокойно. Но вечером возвращалась в комнату при ФАПе, смотрела в чужие огороды за окном и понимала, что здесь мне не рады. Не потому что плохой человек. Просто чужая.
Я писала карточки. На каждого, кто приходил. Имя, возраст, жалобы, что принимает, что принимал раньше. Это была привычка с учёбы – не доверять памяти, всегда фиксировать. Преподаватель в колледже говорил: бумага помнит лучше тебя. Я привезла с собой целую пачку бланков и теперь заполняла аккуратно, ставила дату, подписывала.
Я не знала, что эти карточки окажутся важнее, чем вся остальная моя работа за первый месяц.
***
Антонина Петровна Самохина пришла на третьей неделе. Семьдесят два года, давление, суставы, – стандартный набор. Она говорила много и охотно, поправляла платок на голове, периодически вздыхала в нужных местах, давая понять, что жизнь тяжёлая, но она держится. Мне она понравилась сразу – в ней было что-то такое живое, незатёртое.
Я спросила, какие лекарства принимает.
– Давлением занимаюсь давно. Вот это пью. – Она достала из сумки знакомую коробку амлодипина. – И ещё вот это, – добавила она и выложила рядом другую упаковку.
Я взяла её в руки и почти сразу поняла, что что-то не то. Белая, аккуратная, с картинкой из трав на боку – но текст был только латиницей и казахскими буквами. Ни одного русского слова. Ни состава на русском, ни дозировки, ни производителя в читаемом виде.
– Это что? – спросила я.
– Витамины, – ответила Антонина Петровна. – От Бориса Николаича. Он всем даёт. Бесплатно.
Она сказала это с такой же интонацией, с которой говорят «от Бога» – не сомневаясь.
Я перевернула упаковку. На обороте – мелко, по-казахски и латиницей – что-то вроде регистрационного номера. Я его не знала. Поставила коробочку обратно.
– Давно принимаете?
– Месяца три, наверное. Борис Николаич говорит, для суставов. И давление нормализует. Он сам пьёт, говорит.
– Понятно, – сказала я. – Антонина Петровна, когда начнёте следующую упаковку – принесите мне, хорошо? Хочу посмотреть.
– Принесу, принесу. – Она убрала коробочку в сумку. – А вам самим нравится здесь, в Новоберёзовке?
– Обустраиваюсь, – сказала я.
– Оно понятно. – Она снова поправила платок. – Вы молоденькая совсем. Скучно, наверное, без города.
Я не ответила, что мне не скучно – мне тревожно. Это другое.
После приёма я сидела над карточкой Самохиной и думала. Не знаю ни одного зарегистрированного препарата для суставов без русскоязычной маркировки. Привезли из Казахстана? Купили на рынке? Бывает. Но «Борис Николаич всем даёт» – это другое.
Я написала в карточке: «Принимает БАД неизвестного состава, источник – глава посёлка». Подчеркнула.
На следующей неделе пришли ещё двое. Николай Фёдорович, шестьдесят восемь лет, высокое давление и хроническая одышка, – с теми же витаминами, теми же словами: «от Бориса Николаича, бесплатно, для здоровья». И Зинаида Ивановна – та принесла сразу три упаковки, разные серии, но одинаковые по особенности: только латиница и казахский.
Я спросила Зинаиду Ивановну:
– Вы сами попросили или он предложил?
Она подумала, нахмурившись.
– Ну, предложил. Говорит, программа такая – оздоровительная. Для пожилых. У него есть связи с хорошими поставщиками.
– Платите за них?
– Нет, нет. Бесплатно. Он же добрый человек.
– А обязательно брать? Или можно отказаться?
Зинаида Ивановна посмотрела на меня с лёгким удивлением.
– Ну зачем отказываться? Бесплатно же.
Я кивнула.
Написала в карточку. Три человека за две недели. Один и тот же источник. Одна и та же упаковка.
Я увидела это случайно. Шла через центральную площадь – надо было в аптеку, которая работала три дня в неделю и закрывалась в пять – и у дома Трунова остановилась. У его крыльца стояли двое: я узнала Матвея Петровича, приходил с бронхитом ещё в самом начале, и ещё одну старушку, которую видела на рынке по субботам.
Трунов стоял на ступеньках, что-то говорил, держал в руках белые коробочки. Знакомые.
Я встала в стороне, за углом соседского забора. Не подслушивать собиралась – просто не хотела идти мимо и здороваться, не понимая, что происходит. Расстояние было приличное, слов не разобрать. Но я видела, как Матвей Петрович взял упаковку. Потом сказал что-то Трунову. Тот ответил, покачал головой. Матвей Петрович сказал ещё что-то – кажется, спрашивал. Трунов снова ответил, и в этот раз я уловила интонацию: не «нет», а «всё будет хорошо».
Матвей Петрович взял вторую коробочку.
Старушка уже держала свою.
Трунов закрыл дверь.
Я простояла ещё немного, потом пошла в аптеку. Купила ватные диски, которые на самом деле не нужны были, – просто нужно было что-то сделать. Пока шла обратно, повторяла в голове: мне показалось, что слышала вопрос про уголь. Матвей Петрович что-то спросил про уголь.
Может, показалось.
Я не спала нормально три ночи. Лежала, смотрела в потолок, думала. Что можно было не заметить – коробочку у Антонины Петровны. Можно было написать «витамин, уточнить позже» и не уточнять. Никто бы не осудил. Я новая, я осторожная, мне надо сначала врасти.
Но я не могла. Три пациента с одним и тем же. Маркировка, которую я не могу прочесть. Источник – человек, которому должен весь посёлок. Это же не частное дело. Это моя работа.
Вопрос был в другом: что делать с этим в одиночку, когда ты приехала месяц назад и тебя ещё не считают своей.
***
Агроном из соседнего хозяйства появился в пятницу, около полудня. Я сидела за столом, разбирала карточки и думала о том, что надо бы с кем-то поговорить – с кем-то, кто не зависит от Трунова. Таких в посёлке, кажется, не было вообще: все либо получали у него уголь, либо просили помочь с документами, либо ждали ремонта дороги у дома.
Дверь открылась, и вошёл мужчина.
Высокий, в куртке с полевой грязью на плече. Кожа на тыльной стороне ладоней была красно-коричневой от осеннего солнца и ветра – резкая граница у запястий, где кончались рукава. Правая бровь у него была чуть выше левой, что давало лицу выражение лёгкого скептицизма – постоянного, фонового, не направленного ни на кого конкретно.
– Казанцев, – сказал он. – Дмитрий. Агроном, смежное хозяйство. Приезжаю по вторникам и пятницам. Зашёл познакомиться – всё собирался.
– Вера, – сказала я. – Садитесь.
Он сел, оглядел кабинет спокойно, не торопясь.
– Обустраиваетесь?
– Пытаюсь.
– Газеты со стёкол сняли.
– Сняла. – Я и правда первым делом сняла. – На прошлой неделе.
– Правильно, – сказал он. – Светлее.
Мы поговорили о дороге в район – плохая, особенно ноябрь, когда замёрзнет. О том, что ближайшая нормальная больница действительно в районном центре, и что оттуда скорая едет полтора часа в лучшем случае. О зиме, которая здесь наступает раньше, чем привыкла я.
Казанцев говорил коротко, без лишнего. Не было ощущения, что он меня проверяет или оценивает – просто разговаривал, как разговаривают с человеком, которого видят первый раз и которому пока доверяют ровно столько, сколько нужно.
– Вы местный? – спросила я.
– Нет. Живу в районном центре. Сюда только по работе.
– Значит, с Труновым не особо пересекаетесь.
– Здороваемся, – сказал он. – Я не на его земле работаю.
Вот это я поняла правильно. Не на его земле – значит, не должен. Не брал у него ни угля, ни ремонта, ни ничего. Единственный человек в округе, который мог говорить со мной без оглядки.
Я посмотрела на карточки перед собой. Потом на него.
– Дмитрий, у меня есть вопрос. Вы можете помочь?
Я рассказала. Достала коробочку – Антонина Петровна к тому моменту уже принесла ещё две, как я и просила. Объяснила всё, что видела: три человека с одинаковыми препаратами, один источник, маркировка только латиницей и казахскими буквами, и то, что показалось мне из-за угла – Матвей Петрович с вопросом про уголь.
Казанцев слушал молча. Взял коробочку, повертел, прочитал, что там было – вдумчиво, без торопливости.
– Вот здесь, – он показал на угол упаковки, – мелко. Регистрационный номер. Если есть номер – значит, где-то зарегистрирован. Можно проверить по реестру.
– Я не знаю, как это делается.
– Я знаю. – Он положил коробочку обратно. – Привезу ответ во вторник.
Ни уточнений, ни вопросов. Просто «привезу во вторник».
– Спасибо, – сказала я.
– Работа, – ответил он, встал и ушёл.
Я сидела ещё минуту и думала: ему ведь это не нужно. Он приезжает смотреть поле, не разбираться в посёлковых историях. Но не отказался и не спросил «а зачем вам это».
Может, и правда просто работа.
Четыре дня я ждала вторника. Принимала, писала карточки, смотрела на огороды за окном. Ещё двое пришли с этими же упаковками – уже пятеро. Я записывала каждого.
В воскресенье вечером я шла мимо магазина и столкнулась с Матвеем Петровичем. Он поздоровался – коротко, кивком, – и я рискнула:
– Матвей Петрович, вы витамины от Бориса Николаича берёте?
Он остановился.
– Беру.
– Нравятся?
Он помолчал.
– Не знаю, нравятся ли. Суставы как болели, так и болят. Но Борис Николаич говорит, надо курсом.
– Понятно.
– А что?
– Ничего, – сказала я. – Просто несколько человек упоминали. Хотела понять, что за препарат.
Матвей Петрович посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно, потом кивнул и пошёл. Я не стала ничего добавлять.
Во вторник Казанцев приехал в обед. Вошёл, сел, положил на стол несколько распечатанных листов.
– БАД, – сказал он. – Биологически активная добавка, казахстанского производителя. Зарегистрирован, всё официально, – он показал пальцем на строчку, – вот регистрационное удостоверение. Ничего незаконного в составе нет.
– Но?
– Но его назначение – общеукрепляющее. Для суставов – ноль клинических подтверждений. Для давления – тоже. Это просто витаминный комплекс. Не вредный, но и не нужный для того, зачем его раздают.
– А цена?
Казанцев перевернул листок.
– По реестру розничная цена около восьмисот рублей за упаковку в зависимости от серии. Если кто-то получает оптовую партию – цена другая. Разница оседает.
Я смотрела на бумаги.
– Значит, люди не платят деньгами. Но платят льготами. Уголь, ремонт.
– Это предположение. – Казанцев откинулся на спинку стула. – Прямых доказательств у нас нет. Есть то, что ты слышала. – Он помолчал. – Но если человек спрашивает «а без витаминов уголь дадут?» – это уже вопрос.
– Он убеждён, что делает людям добро, – сказала я. – Трунов. Это же видно. Он же не злодей. Просто подрабатывает, и думает, что витамины полезные.
– Наверное. – Казанцев пожал плечами. – Это не меняет того, что люди платили своими льготами за то, что им не нужно.
Я не ответила. За окном было серое октябрьское небо, и огороды уже убранные, и листья с берёзы за забором падали один за другим.
– Что будешь делать? – спросил он.
– Не знаю ещё.
Это была неправда. Я уже знала. Просто не была готова сказать вслух.
Он уехал, и я снова осталась одна. Сидела в пустом кабинете, потом ходила по нему, потом снова сидела. Думала о трёх годах распределения. О том, что если я заявлю – посёлок не простит. О том, что Трунов, может, и правда не понимал, что творит. О том, что это неважно.
Пятеро пациентов принимали то, что им не нужно. И, возможно, не вполне по своей воле. Это моя работа – знать, что они принимают. Это моя работа – сделать так, чтобы они принимали только то, что им нужно.
Я достала телефон. Нашла номер районной прокуратуры. Анонимные обращения там принимают – это я знала, в колледже объясняли. Подождала секунду.
Позвонила.
Трубку взял усталый мужской голос.
– Прокуратура района, слушаю.
– Здравствуйте. Я хочу сообщить анонимно, – сказала я, и голос у меня был ровный, хотя руки стали холодными. – Есть информация о возможной незаконной схеме реализации биологически активных добавок через систему льгот в посёлке Новоберёзовка.
Пауза.
– Слушаю, – сказал голос. – Рассказывайте.
Я рассказала. Всё. Пять человек, пять карточек, упаковки без русскоязычной маркировки, регистрационный номер, связь с льготами. Карточки пациентов – в ФАПе, можно запросить официально.
Голос задавал уточняющие вопросы. Я отвечала. В конце сказал, что обращение зарегистрировано, будут рассматривать.
Я положила трубку.
Вот и всё.
Руки были холодными ещё долго.
***
Проверка приехала через семнадцать дней. Два человека, деловые, спокойные, с документами. Они провели в посёлке три дня. Ходили к жителям, сидели в администрации, запросили у меня карточки. Я отдала папку – аккуратную, с каждым бланком подписанным.
– Вы всех фиксируете? – спросил один из них, листая.
– С первого дня, – сказала я.
Он кивнул и унёс.
Они ни разу не спросили, кто сообщил. Я ни разу не сказала.
Через пять дней после их отъезда Борис Николаевич Трунов был отстранён от должности.
Об этом мне рассказала Антонина Петровна. Пришла утром, не записываясь, встала у порога с таким видом, будто не знала, входить или нет.
– Слыхала? – спросила она.
– Слыхала.
Она зашла всё-таки. Присела на краешек стула.
– Народ злится, – сказала она негромко. – Думают, кто-то из своих написал. Обсуждают.
– Понятно.
– На тебя тоже думают. Не все, но есть.
Я кивнула.
– Он за нас болел, – сказала Антонина Петровна, и в голосе её не было обвинения – просто констатация. – Дороги чинил. Уголь зимой. Документы помогал оформить. А тут – на тебе.
– Антонина Петровна, – сказала я. – Люди принимали препарат, который им не нужен. И это было связано с льготами. Я не могла молчать. Это моя работа.
Она посмотрела на меня долго.
– Работа, – повторила она и встала. – Ладно.
Ушла.
Следующие дни были тяжёлые. Несколько человек перестали здороваться. Матвей Петрович однажды прошёл мимо ФАПа, увидел меня у крыльца и отвернулся – нарочно, заметно. Кто-то написал что-то на заборе – я не разглядела что именно, потому что соседи смыли ещё до того, как я вышла утром. Молча смыли, без разговоров, – и это было странно: ни слова ни «за», ни «против».
Я принимала всех, кто приходил. Мерила давление, выписывала направления. Не объясняла ничего и не оправдывалась – просто работала. Однажды пришёл дед с порезом на руке, – видно, что хотел уйти сразу, как увидел меня, но рука была серьёзная, – я перевязала молча, он ушёл молча.
Я думала: может, и правда не стоило. Проживу три года тихо, уеду. Кому от этого хуже?
Но это была трусость, а не мысль. Я знала разницу.
Через полторы недели пришла Антонина Петровна. Снова без записи, снова у порога.
На этот раз в руках у неё была стеклянная банка с огурцами.
– Со своего огорода, – сказала она, поставила банку на стол и помолчала. – Ты права была.
Я ничего не сказала.
– Только не говори никому, что я так сказала, – добавила она быстро.
– Не скажу.
Она кивнула и ушла.
Я долго смотрела на банку. Потом убрала в угол, туда, где не мешала.
Посёлок привыкал постепенно. Это не было примирением – это было что-то другое, без названия. Как будто люди решили: она здесь есть, она делает своё дело, ладно. Понемногу стали заходить снова. Кто-то с вопросом про таблетки, кто-то с ребёнком. Пришла молодая женщина, которую я раньше не видела, – оказалось, живёт на другом конце улицы и к ФАПу раньше не ходила, потому что «смысла не было». Теперь появился.
Я записывала. Принимала. Объясняла.
Матвей Петрович зашёл в середине ноября – с давлением, без лишних слов. Я измерила давление: сто семьдесят на сто. Выписала направление на дообследование, объяснила, что нужно скорректировать схему. Он слушал, кивал. Взял бумагу, сложил аккуратно.
Уходя, у двери сказал:
– Жилет-то у него теперь казённый будет. – Помолчал. – Жалко его, дурака. Он же вправду думал, что помогает.
Закрыл дверь.
Я не ответила. Он не ждал ответа. Это было самое честное, что о Трунове сказали вслух за все эти недели.
***
В пятницу приехал Казанцев.
Я знала, что приедет, – по вторникам и пятницам. Но в этот раз зашёл в ФАП не по делу. Просто зашёл, поставил на подоконник два стакана чая из термоса. Один – мне.
– Откуда у тебя термос? – спросила я.
– С собой вожу. В машине удобно.
Я взяла стакан. Горячий, через стекло приятно – ноябрь, на улице уже минус.
– Как ты? – спросил он.
– Нормально, – сказала я. – Злились. Сейчас меньше.
– Злились правильно, – сказал он. – На него надо было, а на тебя проще.
Я не стала спорить. Он был прав.
Мы помолчали.
– Ты боялась, что не доживёшь до конца распределения? – спросил он.
– Боялась.
– И всё равно позвонила.
– Работа такая, – сказала я.
Он ничего не ответил, но я видела, что это его устраивает как ответ. Не надо было объяснять больше.
За окном были огороды – убранные, ноябрьские, с остатками ботвы и перевёрнутыми вёдрами под берёзой. Я смотрела на них и думала, что они уже не кажутся чужими. Просто огороды. Просто посёлок.
– Витаминов больше не носят? – спросил Дмитрий.
– Никто не носит, – сказала я. – Зато одна бабушка принесла отвар из трав собственного приготовления. Я час объясняла, почему нельзя.
– Убедила?
– Кажется.
Он усмехнулся – коротко, правой бровью чуть выше левой, как всегда.
– Значит, работаешь.
– Значит, работаю, – согласилась я.
Я приехала лечить людей. Оказалось, что сначала надо было понять, кто их обманывает и зачем. На это ушёл месяц.
Не так много, если подумать.
Чай был горячим. Огороды – не чужими. За берёзой у забора ходили вороны, и это тоже было нормально – просто вороны, просто берёза, просто ноябрь.
Казанцев остался ещё на час. Просто так. Я не спрашивала, куда ему дальше. Он не говорил. Мы выпили ещё по стакану чая, и он уехал в сторону района, а я закрыла дверь на щеколду и записала в журнал приёма: «21 ноября. Без вызовов. Плановые осмотры».
Нормальный день.