Источник: https://tass.ru/interviews/27002275
О служении Отечеству, аналоге Нобелевской премии, ситуации в зоне СВО и конфликте на Ближнем Востоке в эксклюзивном интервью ТАСС рассказал писатель и военнослужащий Захар Прилепин
— Захар, расскажите, как идет служба, какие задачи перед вами стоят? Будете ли продлевать контракт?
— Высоки шансы, что я продлю контракт, потому что у меня есть ряд задач, которые поставило передо мной командование, и ряд задач, которые я сам для себя сформулировал, пользуясь тем, что я в управлении служу. Это достаточно сложные военные спецоперации, которые в рамках этого контракта я могу не успеть довести до ума и доделать. Это связано с "небом", с "птицами", которые сейчас являются основной сутью идущего противостояния. У меня в конце мая заканчивается контракт. Если я ничего не успеваю из того, что запланировал, значит, придется.
— Недавно погиб ваш соратник, командир отряда "Родня" Евгений Николаев. Каким-то образом будет ли меняться отряд? Какие будут задачи перед ним? Кто будет новым командиром?
— Эта страшная и трагическая для меня новость. Заметный командир, писатель, автор замечательной книги "Моя Новороссия", мой товарищ ближайший. После смерти Захарченко, Моторолы, Вохи, Злого, Графа и всех моих товарищей, это был главный мой друг и главная моя надежда. Один из самых близких и очень дорогих для меня людей. Плакаты с его изображением и с надписями "Новороссия рождает новых писателей" висят по всей стране. Когда вешали эти плакаты, он был еще жив. Сейчас и.о. командира в "Родне" будет Григорий Тишин с позывным Санькя, который был прообразом главного персонажа романа "Санькя". Санькя Тишин был списан во многом с этого человека. Роман был написан в 2005 году, 21 год назад. Совмещается литература и жизнь воедино.
— Вы служите в Добровольческом корпусе. Как в целом оцениваете перспективы добровольчества в России?
— Отличная перспектива. Вот я заключил на полгода, после него, если захочу, то уйду, если нет, то продлю. И многие так и делают. У нас в Добровольческом корпусе само по себе ощущение моральное более спокойное. Уровень мотивации несколько другой. Я не скажу, что в Росгвардии и Минобороны ниже, но дело в том, что Добровольческий корпус — это подразделение, созданное на основе армии ополчения ДНР и ЛНР.
В 2023 году стало понятно, что огромное количество ополченцев Донбасса не может попасть по тем или иным причинам в армию и в Росгвардию. Есть взрослые, есть судимые, есть люди, которые просто не хотят в армию. Но воевать они хотят. И на их основе сделали Добровольческий корпус. А потом создали форму контрактования, когда человек может приезжать на время воевать и возвращаться. И в этом смысле это не просто перспективно — так обеспечивается постоянный приток добровольцев, во многом через нас. Зарплата у них та же самая, ветеранки те же самые, награды те же самые, все то же самое, что в армии и Росгвардии. Нет только подъемных.
— Вы регулярно возите пресс-туры иностранных журналистов в Донбасс. С какими они мыслями уезжают? Видите ли вы изменения их риторики?
— Сейчас уже не я вожу, а мои ребята, друзья и помощники. Там уже приезжают, как правило, мотивированные люди. Эти люди не всегда, но чаще всего принадлежат к той или иной внутренней оппозиции в странах, из которых они прибывают. Их не надо переубеждать. Они уже все понимают прекрасно. И нам сопереживают.
— Как вы считаете, у США сейчас есть понимание первопричин конфликта в Донбассе?
— У них с первого дня было понимание. Это как раз и тонизирует их. Они понимают, что мы правы, что это наша территория, наша земля, что Украина движима неонацистскими энергиями, ну и так далее. Их это не огорчает. Ни Америку, ни Европу это не огорчает. Они во всем себе отдают отчет. А если бы их запереть в тайной комнате и спросить: "Вы знаете всю правду", — они скажут: "Ну, успокойтесь. Конечно, мы знаем, что "Азов" — это людоеды, что они убили бесконечное количество людей, что они пытали, уничтожали, что на Украине сидят тысячи политзаключенных". Они все видят и именно с этим и работают, потому что это их более чем устраивает.
— В вашей идеальной картине мира какой он, мир?
— Я уже перестал об этом мечтать, строить какие-то планы. Слава Богу, я выбрал себе форму, которая мне подходит. У меня есть свои определенные задачи. Я себе их нарисовал, утвердил в командовании и потихоньку этим занимаюсь. Я перестал масштабировать. Если мы заключим какое-то там перемирие, которое наверняка устроит Украину, даже если мы заключим его не на полной территории ДНР и ЛНР, а на той линии соприкосновения, которая сегодня, перемирие будет выглядеть ровно точно так же. Они скажут: нам все равно, мы считаем, что Донецк и Луганск — это наши территории, Крым — это наша территория, нас это не устраивает.
Они могут это говорить вслух, могут не говорить, но когда стоит миллионная армия, а они ее прописали в 800 тыс. человек, на линии соприкосновения под 2 тыс. км, и с другой стороны стоит такой же миллион, то эти люди неизбежно стреляют друг в друга. Я вам это гарантирую. Никогда никакое перемирие в нынешней форме не приведет ни к какому миру.
— Что думаете об операции США в Иране?
— Опыт Ирана, конечно, будет заразителен, если иранцы выстоят. Не выиграют — выиграть невозможно, но устоят в этом противостоянии, что доказала, собственно, история Вьетнама и Афганистана. Нельзя победить никакой народ, тем более располагающийся на огромной территории. Даже если это афганские пастухи с винтовками и палками, ты ничего с ними не сделаешь, если не хотят тебе подчиняться. Ты можешь там 20 лет держать войска, все командосы, и ты их не принудишь ни к чему. Или на Вьетнам можно бросить всю заразу мира, и он останется непобежденным все равно. Поэтому Иран — это и Вьетнам, и Куба, и новое сопротивление XXI века.
— Что позволило Ирану выстоять?
— Всерьез готовились к войне. Существует мотивированная религиозно-духовная элита, которая не мыслит своей жизни за пределами Ирана. Когда у управляющей части государства есть твердое, неминуемое ощущение, что либо они живут в своей стране, либо они погибают или их убивают, то это диктует определенную модель поведения. Я думаю, что у них огромное количество вопросов к своей власти. Волнения тоже были не с бухты-барахты, не только американцы их там инициировали.
Понятно, что у них были свои вопросы к власти. Но в трудный момент они вдруг, насколько мы можем судить со стороны, сказали: "Мы видим, что это наша власть, она нерасторжима с нашим Отечеством". Они готовы умирать, они гибнут, и тут же находятся другие, то есть у них есть второй и третий ряд политиков, которые взаимозаменяемы. И тот народ, у которого лозунг "Родина или смерть" — непобедим. Как бы это пафосно не звучало, но это именно так все и обстоит.
— Вы много раз заявляли, что нам нужны свои премии и награды, и вот вроде бы сбывается? Аналог Нобелевской премии — такая инициатива была озвучена во время Совета по культуре. Как она будет выглядеть? Войдете ли вы в состав учредителей? Кто присоединится? Какие страны?
— Мое дело — запустить это в жизнь, если позовут меня, мою команду, в качестве участников, то мы, конечно, не откажемся. Я объясню, почему мы не откажемся. Дело в том, что если ты сам руками не делаешь, то никто за тебя не сделает. Поэтому в прошлом году мы взяли и придумали литературную премию стран BRICS. Мы с моей командой, людьми из Госдумы, с нашими товарищами из МИДа, из других организаций, взяли ее и провели. Собрали страны BRICS, составили длинный, потом короткий список номинантов. И победила египетская писательница, получила премию.
Просто попробовали, работает ли вся эта система. Она работает. Нас там ждут. Они хотят, чтобы у нас все это получилось. Они устали, как и все мы, от этого европейско-американского диктата литературного и любого другого культурного. Пошли навстречу. И уже исходя из этого, я, соответственно, созванивался с [Владимиром] Мединским и сказал, что есть такая история, мы можем инициировать. Он сказал: "Давай это сделаем поэтапно, сначала на территории СНГ, а потом на территории тех стран земного шара, которые готовы нам пойти на встречу". А это, я называю, большинство человечества. В первую очередь, конечно, это страны Латинской Америки, Глобального юга так называемого, Китай, Индия и все остальные. Но я думаю, что со временем, конечно, подключатся и европейцы.
Он говорит: давай выйдем к президенту, произноси сам, собственно, этот спич, и посмотрим на реакцию. Президент тут же мгновенно поддержал, принял, что называется, шар, дал ответный пас, и все, история запускается. Главное, чтобы это было, во-первых, прозрачно. Потому что многие не понимают и говорят, давай назовем это премией Льва Толстого или премией Шолохова. Я говорю, это международная премия, она не может быть маркирована тем, что она Россия, русская, из России, московская.
У нее должен быть международный состав жюри. Там должны сидеть индийцы, китайцы, русские, все остальные. Там должно быть большое жюри, 100 человек. И все понятно, какие предлагаются книги, как выбирается длинный список, как выбирается короткий список, как выбирается лауреат. Все должно быть абсолютно прозрачно и должна быть большая, естественно, денежная составляющая, в которую будут вовлечены все страны-участницы. И она должна перемещаться, не должна сидеть где-нибудь в Москве.
— Вы говорили, что уже пришла пора писать книги про СВО, снимать фильмы. Может быть, по итогам вашего контракта сами что-то планируете снять или новую книгу написать?
— Ничего не планирую. Я не скажу, что я прямо автоматически заключаю контракт, отключаю в этом смысле все мысли о литературе, но они у меня сами по себе отключаются. Это невозможно что-то там делать. И одним глазком на себя подглядывать, и что-то там записывать, ну для меня невозможно. Я знаю, что, скажем, великий фронтовой писатель, автор в окопах Сталинграда Виктор Некрасов в госпитале уже начал писать свою повесть. И великие военкоры, и Шолохов, и Симонов во время войны уже работали, но все-таки они военкоры.
А когда действующий боец, офицер — это гораздо реже и сложнее делается. Я стараюсь про это не думать, чтобы не отвлекаться на все это. А потом для этого все-таки нужно некоторое время, потому что все это происходит, и потом у тебя через какое-то время, иногда через месяц, год, три срабатывает какая-то реакция, и возникает в голове образ, музыка, мелодия. Ты понимаешь, что этот текст у тебя в голове уже сложился. Потому что литература и проза — это же не про какие-то случаи. Литература состоит из большого какого-то единого мелодического ощущения, которое возникает, ты вдруг знаешь, как эта история должна выглядеть.
— Вышла ваша книга "Чет-нечет: пособие по новейшей литературе". О чем она?
Это большой том, страниц, наверное, на 500, с обзором всей современной литературы, причем и патриотической, и литературы иноагентов. Предложили, сказали, давай уберем вот это все. Я говорю, а зачем уберем-то? От того, что они иноагенты, они перестали быть частью нашей словесности? Часть, может быть, менее приятная. Мы должны не прятаться в песок, а прямо об этом говорить, чем тексты эти, может быть, хороши, чем эти тексты плохи и вредны. Вот такая получилась большая, объемная, строгая, злая книжка. У нас давно таких никто не писал.
У нас вообще литературная критика исчезла как форма, как жанр. Когда входил в литературу в 2003-2005 годах, в начале нулевых, тогда литературная критика публиковалась даже в каждом глянцевом журнале. Любой журнальчик берешь, там, где девочки на обложке, милые дамы, там обязательно музыкальная рубрика, киношная рубрика, что читать, что смотреть, в какой ресторан идти. Сейчас этого нет нигде просто, нигде никто ни о каких книгах не говорит, не пишет, ни в одном приличном издании.
И когда пройдет какое-то время, о нашем времени будут судить не по блогам, не по блогерам, а будут судить по книгам Евгения Водолазкина, Димы Филиппова, фронтовиков, поэзии Анны Долгаревой. Это все будет. Это как мы судим по эпохе гражданской войны по Шолохову и Есенину, Маяковскому. Точно так же и будет. И не думайте, что цифровой мир все это изменил. Ничего нигде не изменилось. Остается только слово.
— Знаем, что готовится спектакль по "Туме". Когда ждем?
— Я тут ничего не знаю, потому что это все-таки вопрос к Эдуарду Боякову. За полгода один раз смог вырваться и посидел с артистами и вдруг увидел, что они все прочитали книгу, что они все горят этой историей, что Эдуард хочет еще раз совершить соразмерный театральный прорыв. Он в свое время поставил сначала "Лавра", а потом "Женщины Есенина", которые стали самыми посещаемыми спектаклями в Москве и долгое время держали пальму первенства. Он поставил, видимо, перед собой сверхмасштабную задачу. Это должно быть большое, историческое такое театральное полотно.
Я даже не очень понимаю, как он сможет все это в театре, на театре, как это называется, показать, он с признаками гениальности наш Эдуард, и он уже в новый театр пришел, Театр на [Малой] Ордынке, там такие артисты, чистые, они не вписаны ни в либеральное лобби, ни в патриотическое, ни в какое, они открытые, готовые к необычайным свершениям, поэтому для меня это крайне любопытно.
Мы же записали с друзьями-музыкантами два альбома казачьих песен о Степане Разине, казачьих современных и народных, авторских. И хотим все это совместить: весь этот пласт по музыкальной культуре, новейшее театральное видение, мой текст и все остальное. Потому что история — это как раз то место, где можно найти какие-то ответы на вопрос "Что будет с нами?"
— Начинается предвыборная кампания, осенью выборы в Госдуму. Как вы смотрите на это? Вы же все-таки остаетесь, хоть и неактивным, членом "Справедливой России"?
— Неактивным — это неправильно сформулировано. У меня заморожено членство в "Справедливой России". И если я продляю контракт, то этот вопрос автоматически снимается с повестки дня для меня. Потому что, находясь на контракте, я не имею никакого права, согласно условиям контракта, принимать участие в политической деятельности. Иначе меня просто в штрафбат сошлют. Ничего мы не боимся, конечно, но это не обнуляет в любом случае любые политические желания что-то делать. Поэтому я поддерживаю на данный момент все так или иначе левопатриотические силы России.