НЕПРЕДРЕШѢНiЕ

Александр Алексичев
НЕПРЕДРЕШѢНiЕ
Документально-художественное повествование

Главка 5, часть 2

С. А. Есенин. З. Н. Райх. Коллаж - интернет

iюль 1917. Москва - Вологда...

Сенин и Зинаида стояли у окна вагона, коротая время, пялились на пейзажи, мелькающие на манер синематографа; разволновавшись, Сенин продолжал свои воспоминания:

– Три недели под арестом – как в раю – посидел недавно, письма друзьям-подругам строчил, пиво пил, и то – неприятная думушка засела в голове…

Никола Клюев отбрехался от книги про царя, – на свободе гуляем, потому во снах да в письмах беседую всё про Клюева.
Пишу то Абрамову Сашке, выходцу из мест разинских, из села Ширяева, то Иванова-Разумника злю, знаешь его, ваш сотрудник. Ох и обидится старик мудрый, выказываю неприязнь к тому же Клюеву-мухлюеву, а они вместе альманах «Скифы» конопатят.

И вот ныне, в конце февраля Семнадцатого, – следи за шагами эпохи, Зина, – получаю последний полковника Ломана приказ: явиться в распоряжение полковника Андреева, командира Второго батальона собственного его Императорского величества сводного пехотного полка.
По таким-то железным дорогам, – в тылу одни дезертиры, – катить в Могилёв, в Ставку царя, любоваться на него при случае... За компанию с теми военными чиновниками в пасмурный денёк хорошо удавиться. Мы, обыватели, свободны как птицы, а чиновники – в золотых своих клетках – мученики бестолковые.

Почему Ломан вдруг отдалил меня, пусть на почётное место, близ Государя? Отец полковника – швед – преподавал в кадетском корпусе русский язык, писал в «Искре» под титулом «Злоречивый Гнут». Генералом был папаша Ломан, но, как велено природой, стихотворец сиречь – борец с зелёным змием.

Весьма не знаменит,
Судьбой не избалован ,
Он был и Гнут и Ломан,
И, верно, будет бит.
(П. А. Степанов. «Петербургская газета». 1898).

Полковник Д. Н. Ломан, Григорий Распутин (Новых), князь М. С. Путятин, генерал-майор, начальник Дворцового управления.
Фото: интернет.

– И полковник, – продолжал Сенин, – учуял: за русофильство жидами из Петросовета будет ох как бит!..

Сидим мы с Настенькой на чёрной лестнице. Вид у неё самый затрапезный. Зимой царевны одевались в вязаные кофточки, шапочки, на шее – шарфы. Читаем, стало быть, стишки. Целуемся. А мне бы не целоваться, пожрать в самый раз. Сознаюсь: проголодался, волки приснятся, – царевна Настюшка бежит на кухню, оттуда приносит горшочек сметаны!
И ложку взяла. Одну, чтобы не полюбопытствовали, кому вторая ложка. Так, одной ложечкой, на пару с ней горшочек и обдосужили.

Двадцать второго февраля, когда я откомандирование из госпиталя получил, оказывается, царь уезжал в Ставку. Что бы ему меня захватить! Видимо, поздновато доложили...
Ломан прознал, что Анастасия Николаевна, младшая государева дочь, пятнадцатилетняя кукла, сметаны целый горшок оплела! Не загремела бы в лазарет! Ломан прикинул, горшка девчонке не проглотить, тут без какого-нибудь солдатика, механика на все руки, не обошлось! Не Сергунька ли Сенин сметанкой баловался? А? Сергунька-котяра на всё горазд!

Хулу над миром я восставлю
И соблазняя – соблазню.
(Ф. К. Сологуб. «Когда я в бурном море плавал». 1902).

Сия сологубовщина – мой девиз. (С. А. Есенин – М. П. Бальзамовой. 1914).

Отправлял я в деревню посылку, завернул в головной платок с гербом, с орлом двухглавым. Царевна Настюшка подарила – в баню ходить. В деревне и то задумались: к царю близко – к смерти близко...
А если сказка про царевну Настю и ратника второго разряда продолжение получила бы? Головы полетели бы! В первую очередь голова Ломана, опрометчивого почитателя простонародья. Ровесник государя, отца Настеньки, полковник, а недоглядел, не вышвырнул Сергуню-котяру хотя бы в Могилёв, оды писать во стане русских воинов!
(В. А. Жуковский. «Певец во стане русских воинов».1812).
Волыню неделю-другую, никуда не еду, получаю бумагу, что возложенные на меня обязанности «исполнялись честно и добросовестно, в настоящее время препятствий к поступлению в школу прапорщиков не встречается».
И вот я ещё тут, в Питере, а царь-государь из Могилёва на литерных спешит обратно, добрался до Пскова, там-то его и взяли в клещи, второго марта государь – вдруг! – сдал командование. Что мне делать в Могилёве! От присяги царю свободен, царь от меня отрёкся. Школа прапоров – обывателя мечта! Курица не птица, прапор не офицер!
Не хватало мне, лелю кудрявому, стать воякой! Еду вот с тобой, Зиночка, с царицей души моей, от Ставки в сторону противоположную, в город Болотянск, в «Искре» так Вологду звали...
Еду, стало быть, и… – задумал на тебе жениться... Зина, согласна?

– Reprimande неожиданный! (Н. В. Гоголь. «Ревизор». 1836) – Зинаида шагнула назад, глянула искоса. – Дай подумать, Серж…
– Что думать, Зина! Девицы со мною так не разговаривают…
– И не должны девицы с тобой разговаривать, пусть даже царевны! Девиц придётся забыть! Жена – на всю жизнь... Или я нехорошее что сказала? – прошептала Зиночка, в лице не изменилась.

– Мало хорошего, Зина… – Сенин повернулся к окну. – Вот гляди: Новгородская губерния, северный край. Луна, ёлочки точёные. Станция Че-ре-по-вец. О-о-о! Родина Верещагина, самого известного во всём мире русского живописца: гора черепов – «Апофеоз войны»... Дедушка нашего главного в России заключённого – у него борода не росла – воевал с турками худо: солдатиков расходовал без счёту, а Дарданелл, Босфора не отнял, – лягушатники да бритты заматерились: не тронь, положи на место! Под стенами Константинополя армия стояла, руку протяни. Наследник – отец отставного императора – вовсе худой был парень, из-за характера спился. Художника, на фронте раненого, звал скотиной.

(Наследник, будущий Александр Третий, о картинах и авторских комментариях Василия Верещагина говорил:
«…противно читать всегдашние его тенденциозности, противные национальному самолюбию. И можно по ним заключить, что Верещагин либо скотина, либо совершенно помешанный человек».
Современник возражал: «…неизгладимый позор и грех лёг на совесть императора за преступное дозволение штурмовать Плевну в день своих именин. Отбитый штурм кончился кровавым истреблением тысяч храбрецов в то время, когда именинник со своими приближёнными опустошали дюжины бутылок шампанского».
(Александр Плевако. В. В. Верещагин и царские особы. 2012. anturagstudio.info)
Верещагин лил воду на мою мельницу: лучше стать дезертиром, чем так воевать. Пацифист, а на всех войнах побывал, погиб в море, на броненосце «Петропавловск», вместе с адмиралом Макаровым...

Сенин отвернулся от окна, краем глаза увидел, что на станции неладно... Плавно, не выказав испуга, шагнул в сторону. Сообразил, что в вагоне спят, потому и темно, с улицы в окно не заглянуть, не прижав носа к стеклу, и всё равно не распознаешь, кто куда едет.

– Гляди, Зина! Не знаю, где прятаться, хоть к тебе под юбку чёрную забирайся и не чирикай…

Мимо вагона солдатики, вооружённые винтовками, вели таких же нижних чинов: шинели болтаются без ремней, руки закинуты за голову. Дезертиров навылавливали в поезде. Кто потерял бдительность, несмотря на сухой закон, нарезался, орал – мешал спать. Вели в сумерках, публику не раздражали, - до фронта вряд ли кого довезут: буйных пристрелят в потасовке, а то и наоборот случится, иные сбегут незаметно…

– Сергуня! – Зиночка повеселела. – Если не шутишь, я согласна… Приедем в Вологду, с вокзала телеграфирую в Орёл отцу, чтобы прислал немножко денег.
– На хрена деньги, если сам – золото! Поговорка такая, когда в кармане вошь на аркане…
– Надо же создать видимость свадьбы, в глаза пыль пустить. Попам требуется пожертвовать: не знаю, ни разу замуж не выходила. Без венчания вся жизнь недействительна! – Зиночка вздохнула.
– Пойдём к спутникам нашим, не разбудить бы... – Сенин радостно потёр руки, обнял Зиночку. – До ответа по телеграфу, до получения денег – ни слова ни барону де Вяткоф, ни Алёшке. Вот им реприманд будет похлеще царской отставки…
– Согласна!
– То-то! С первых шагов совместной жизни с мужем согласна – это хорошо, по-русски. Хотел сказать: по-нашему, по-деревенски. Мать моя насильно была заставлена замуж идти, всё и пошло не туда…
– Разумник Васильевич обрадуется нашему согласию! Он у нас литературой, искусствами заведовал до скандала с Горьким, когда Бурцева мы тиснули клевету, мол, Ленин с компанией и Горький суть немецкие агенты... Благодаря его авторитету ты пришёл, Сергуня, в «Дѣло Народа»; жена у него каким-то боком, вроде меня, немецкого происхождения...
– Да. Уважаю старика. Ума палата. Теперь, с твоим согласием, позвал бы его свадебным генералом…

Спутники Зиночки и Сергуньки спали.

Студенту питерского Политехнического Ване Девяткову снился вологодский отцовский дом: два этажа, – низ каменный, верх деревянный, – с мезонином. Под окнами – речка, заросшая лопухами; правый берег, – от Винтеровского деревянного моста до Веденеевских бань, сливающих в неё мыльную парную воду, – носит имя речки: Золотушная набережная; левый берег назван в честь ближнего храма – улица Глинковская. Нижний этаж – складские палаты, отец сдаёт их купцам. В пристройке – кузница с двумя горнами, слесарня, столярное – с токарным станком – производство. Живут мастера с семьями в трёх квартирах наверху; там же оприючены подмастерья; от выти до выти (выть – еда, промежуток между завтраком и обедом или – с обеда до паужны) мечтают о кухне-столовой, на кухарку, на приварок не обижаются.

Отец умеет и лошадь подковать, а шарабаны, линейки, пролётки, кареты получаются сами собою; больше времени уходит на заказы, на расчёты, на бухгалтерию: зарплата у мастеров – каждую субботу.

Во дворе стоят конюшня и каретники: хоть сейчас выводи экипаж, запрягай лошадку. Минуешь погреб со льдом и дровяной сарай, в сад попадёшь: липы, вязы, сирень; репьёв на рубаху насобираешь, с крапивой сразишься, – у отца руки не доходят. За садом – хозяйство эстонца Зикера, там порядок образцовый: теплицы – цветы летом и зимой, парники, грядки; помидоры – красные, словно лакированные – соседей не прельщают, не едят их ни отец-вологжанин, ни мать-пошехонка.

Сыновьям малым дозволяли тешиться – тереть красящий порошок. Горсть кинь на каменную плиту, добавь олифы, верхний жёрнов шипит, не скрежещет, и маслянистой зеленью ублажай каретные кузова.

Около кузни лежит другой жёрнов со штырём посередине, на него надевают деревянное каретное колесо. Кузнец ручником покажет место молотобойцу, тот изо всей мочи, как Илья-Пророк, раз да другой! Горячую железную шину накинут на колесо, дерево задымится, остынет она – как тут и была. Гром молота реинкарнируется, когда ошинённое колёсико покатится по булыжной мостовой…
Лошадка на другом берегу Золотухи, на Глинковской, в сторону вокзала цокает по камням железом, слышно, грамотно ли кузнец снял мерку, приварил подкову к расчищенной кости, не сэкономил ли на ухналях (ухнали – гвозди для крепления лошадиных подков). Ежели слышны щелчки accord (aккорд – музыкальный термин: три и более звуков разной высоты, взятых одновременно), приехали, - распрягай, веди мерина к старику Девяткову, на тот берег, в кузню на Золотушной. Напевай гимн колёсам:

Слушая говор колёс непрестанный,
Глядя задумчиво в небо широкое.
(И. С. Тургенев. «Утро туманное).

Тургенев хромоногий, артрозом страдал, сочиняя стихотворение-романс, в своё Спасское шуровал в коляске или же писал в coupе поезда Париж-Берлин-Петербург, соображая, отнимет ли царь имение или благоволит оставить в покое? Хитрый бывал старик, капризный, со всеми сочинителями переругался, а тут подсказки не оставил…

Война как явление напоминает небрежного кузнеца. Берёт державу за ногу, привязывает сыромятным ремешком к столбу и прикладывает горячую подкову…

Летом Четырнадцатого вокруг Вологды горели торфяники, солнце напоминало золотящийся орден на кубовом чиновничьем вицмундире, – очевидно было, что всё клонится к несчастью…

Годом раньше трёхсотлетие Дома Романовых ознаменовал Девятков-старший радостью для своего семейства – закончил строительство дачи. Сруб возводили во дворе дома на Золотушной. Пошехонским трактом перевозили по брёвнышку за город, за пять километров, напрямки – четыре, на берег речки Шограша, там куплено полгектара земли. На дачном участке стоит несколько ёлочек, появляются под ними рыжики и волнушки, другой берег занят лесом, грибы там растут «мостами». В Шограше можно купаться, ловить – прямо ладошками – рыбёшек. Отец планирует, когда свои дети вырастут, отдать помещение под сельскую школу: внизу – классы, вверху мыслит жильё учителям, двум семействам.
В селе Толстикове белеет церковь святых Кирика и Иулитты, матери и сына. Хороша храмина, но народный календарь эти дни числит «мокродыриками»: бабам передых от серпов, рожь жать нельзя. Над полем летают косматые девки в ночных белых рубахах, положи дитё меж снопиков – унесут...

– Граждане! – кондуктор прокашлялся, - шипят многие пассажиры, мол, господа прежние, не граждане паршивенькие... – Товарищи, кому желательно свидание с Вологдой богоспасаемой, прибываем ровно через час.

– Станция Петушки, – проворчал Сенин. – Присматривай чужие да свои мешки! На минутку прилёг, из-под загривка подушку тянут! Так же и чемодан скоммуниздили! Немцы, гады!.. Зиночка, спишь ли?

Зиночка на противоположном диване дремала сидя. Распахнула глаза цвета южной ночи:
– Какой сон может быть в такое утро!

– Берегись! – по извозчичьи вскрикнул Ванин, опираясь на верхние полки на манер циркача, спрыгнул на пол, скомандовал сам себе: – Умываться! К бою и походу – готовсь! Доброе утро, граждане свободной России! Свободной от завтрака...

За ним акробатический этюд проделал и барон Ваня де Вяткоф.
Первым делом глянул в окно: солнце выбирается из туманного комариного полога, – день будет хорош, отец с братом Дмитрием встретят на вокзале в коляске с откинутым кожаным верхом...

– Спасибо, старичок, что не выкинул меня, сонного, в окно! – Сенин щёлкнул высокого кондуктора по медной бляхе на впалом животе. – Сон мне этакий был, Чёрная рука всякую ночь является…
(«Чёрная рука» – сербская тайная организация офицеров и гражданских чиновников, которую обвиняли как сторонницу "партии войны".
иноагент Википедия).

– Вот оно как! – старик глянул сочувственно. – Вот почему до свету в коридорчике с барышней простояли....
Патруль в Череповце ломился, дезертиров наимали, мечтали ко мне натолкать до Вологды. Я вход – на ключ, тут и семафор подняли... Не допустил я солдатишков, серую сволочь, по купе шаврять...
Смотрелись грабителями что патрули, что беглецы. Граждане все чистые, говорю, спят как пшеницу продавши. Не верят, ломятся. У меня белая тряпочка была, стёкла протирать. На воле с ночи прохладно, запотели стёкла. Тряпицу развернул, повесил на поручень, взял грех на душу: пальцем вывел на стекле четыре буквы! Разобрали ребята те буковки, грамотные оказались, обомлели, вон каковы тут чистые граждане, и - с посиденки ла-та-ты...

– Здорово ты их направил лесом! – Сенин захохотал, выудил из кармана пиджака газетный клочок. – Теперь три буквы нужны, старина!
На обратном пути пиши, дядя, перед носом солдатской сволочи три буквы. Вот те крест! Твёрдый знак упразднён министерством просвещения. Четыре буковки, самые трудные для министров, корова языком слизнула; одну, забытую, вернули на место: рекомендуют, где следует по смыслу, ставить букву «ё», и в газете, смотри-ка, одну нашёл!.. Зина, ротопеля твой начальник, Постников!

Новое правописанiе. Министерствомъ народнаго просвъщения разсылается руководящiй циркуляръ относительно проведенiя в жизнь реформы русскаго правописанiя.
В циркулярѣ указывается, что реформа правописанiя проводится постепенно, начиная съ младшаго отдѣленiя начальной школы; въ этомъ отдѣленiи при обученiи чтенiю уже обязательно примѣненiе новаго правописанiя, причёмъ учащiе должны ознакомить дѣтей и с исключенными буквами (ъ, ѣ, i, ᾧ), но лишь послъ прочнаго усвоенiя ими новаго правописанiя.
Въ старшемъ отдѣленiи начальной школы, въ высшемъ начальномъ училищѣ и в среднемъ учебномъ заведенiи слѣдуетъ лишь рекомендовать учащимся переходить к новому правописанiю...
(«Дѣло Народа». 6 iюля 1917).

– Чья бы корова мычала, а Серёжина бы молчала! – отрезала Зинаида.
Сенин осёкся: в дороге нашёл невесту, а чемодан с рукописями ухлепенил, Постникову телеграмма о пропаже отстукана.

Гражданин редактор! Прошу поместить в Вашей газете следующее письмо:
При проезде между станциями «Вологдой» и «Москвой» 27 июля мною утерян чемодан с рукописями (поэма «Сельский пир» и сборник стихов «Голубень»).
В виду того, что рукописи не представляют ни для кого, кроме меня, никакой ценности, прошу вернуть их в редакцию газеты «Дѣло Народа» (Галерная ул., 27).
Прошу другие газеты перепечатать. Сергей Есенин.
(«Дѣло Народа». 2 августа 1917, дано в современном правописании).

Старик-кондуктор оставался невозмутим:
– С такими скоростями паровоз правописания пойдёт – к Рождеству ни одного грамотного не сыщешь!.. А какое же я написал на стекле словечко? А, молодой человек?
Сенин опять захохотал:
– Не разыгрывай из себя графа или камергера, пусть на тебе сюртук со светлыми пуговками! Я с царской дочерью целовался, повидал и графов, такие же, не в компании сказано, филины, охотники заложить за воротник и – матюжники вдохновенные!
– Увольте, молодой человек! Я не граф, даже кучером не состоял у больших людей... Словечко станется покрепче того, которое вам мерещится, – старик взмыл и ударил сверху. – Т-и-фъ!
– Ти-иф? Эко, тиф, а я-то героем тебя числю... Мне, санитару военному, знакомое словечко, чуть не родное!.. Спасибо и на этом, старичок, уважил, не гонял нас с Зиночкой дрыхнуть. Так и царствие земное и небесное проспать можно…

– Хм! – кондуктор замялся. – Одно царствие уже проспали…
– Забудь эти слова, лихач ветхозаветный! Не произноси даже, – времена шаткие!.. Довёз плавно, как в санях, и на том спасибо! Барон Ваня да николаит Алёшка Ванин сверху на пол не грюкнулись…
(Игра слов с названием госпиталя – Николаевский.
Николаиты – офицеры эпохи Николая Первого).

– Охота тебе, Серж, с вагоновожатым в прения вступать, – укорила Зиночка на перроне. – Боялась, станешь не царской дочкой хвастать, мол, горшок сметаны одной ложкой обдосужили, страшилась, что пронесёт тебя дезертирством!.. Гляди буржуазно – сквозь кондуктора, на чемодан… Газета наша с письмом твоим пока, видимо, не вышла...

– Смотри, как солдат на вошь! – подхватил Сенин. – Дмитрий Николаич, полковник Ломан, порученец царицын, учил меня с людьми держаться по-людски. Рубаху на себе не рвать на манер толстовского мужика-аспида: мол, Акулина, перед тобою грех мой великий: соблазнил я тебя… отравил отца… погубил дочь… погубил и ребёночка...
(Л. Н. Толстой. «Власть тьмы». 1887).
Ломан сына родного не учил так манерам французским, как меня муштровал, но в прапоры – курица не птица, ваше благородие – загнать не смог…

(Петроград полнился слухами о «недостойном поведении» офицеров и нижних чинов, состоявших в охране вчерашнего своего августейшего начальника. «Грядущий хам» <…> стремится перещеголять друг друга в подлости.

«…бывший Царь, по примерам предыдущих смен, прощаясь с уходившим с караула офицером 1-го полка, подал ему руку. Когда же, здороваясь, Он протянул руку прапорщику Ерыничу, тот сделал шаг назад и не принял руки Государя, которая повисла в воздухе. Чрезвычайно страдая от этого впервые проявленного по отношению к Нему поступка офицера, Государь подошёл к Ерыничу, взял его за плечи обеими руками и со слезами на глазах грустно и тихо спросил его: «Голубчик, за что же?» Снова сделав шаг назад, приготовленной заранее фразой, почти скороговоркой, Ерынич ответил:
«Я из народа. Когда народ Вам протянул руку, Вы не приняли её. Теперь я не подам Вам руки». Повернулся и быстро вышел. <…>
Его цель была, пользуясь своим безнаказанным положением революционного начальника, просто оскорбить, морально ударить бессильного лежачего человека. Кроме того, офицерам типа Ерынича в то время кружило голову стремление отличиться на поприще проявления своей «демократичности и революционности», выдающийся пример чему дал сам Верховный Главнокомандующий генерал Брусилов и что особо ценилось представителями центральной власти в Петрограде <…>
царь перестал с тех пор приветствовать солдат, пока с течением времени не ознакомился с массой и не приобрёл опыта различать их друг от друга по «сознательности».
М. К. Дитерихс, генерал-лейтенант, председатель Дальневосточного отдела Русского Общевоинского Союза. «Убийство царской семьи и членов дома Романовых на Урале)

Студент Иван Девятков сделался серьёзен:

– Гляньте, родитель мой поспешает… С ним так не пошутите. Это вам не граф и не старик-кондуктор! Купец первой гильдии! Гласный городской думы!

Дмитрий Кириллович Девятков, – кремовая пиджачная пара, лаковые башмаки, – крепкий старик, сопровождаемый сыном Дмитрием, скинул картуз, раскланялся с гостями, с каждым в отдельности:

– Рады! Рады видеть во здравии, во цвете юных лет, во снах элизиума, – старик говорил по-купечески степенно. – Знакомые всё лица: Лёша-лекарь, Сергуня-золотко, сын Ваня! Барышни не припомню...

– Зинаида Николаевна! – Зиночка поклонилась столь же церемонно.

...Вышли на Привокзальную площадь.

– Ой, как в Питере! – воскликнула Зинаида. – На Николаевском вокзале такое же море извозчиков... Тепло, у всех пролёток верха кожаные опущены...

– Мой экипаж поместительнее пролётки, стоит на том берегу моря... Все лихачи, каждая собака, меня, купчину, гласного, знают, не станешь же проталкиваться, политуру свежую царапать, – старший Девятков закинул за плечо тощие обвислые сидоры Ванина и Сергуньки. – Тронемся помалу, господа...

– Отец, отстаёшь от текущего момента! Желательно величать собеседника гражданином или товарищем, – питерский студент Иван шуточек и не собирался отставлять.

– Ваня, сынок, – фыркнул Дмитрий Кириллович, забираясь на кучерские козлы. – Доживу и дураком, не гражданином. Мне ведь осталось пять дён с сегодняшним, ещё пока на часах утро…

– Как это? – вскричали и Ванин, и студент. – Полно! Пять дней…

– Были бы социалистами местными, господа, помнили бы не хуже «Отче наш», тут всем уши опели, что тридцатого июля – выборы в городскую думу: борьба партий, война сплетен… Я нынче не баллотируюсь, не хочу, надоело, устал, устарел, – так что осталось мне побыть гласным пять дён, до августа, до момента объявления новых народных делегатов.

– Шутить наладился, папа, от какого расстройства? – Иван оглянулся на лекаря Алёшу Ванина: сочувствует ли старику. Алексей кивнул…

– Дела не веселят, Ваня, а что бог даст, то и даст. Манны небесной не жди… Вот, бери на память, читай гостю вслух, я уж наизусть помню. В тринадцатом, – к трёхсотлетию, выходит, Дома Романовых, – меня выбрали городской думы гласным, сроком на четыре года...

Студент принял от отца свёрнутую гармошкой газету.

– Читаю вслух. Хм, получается, агитирую почтенную компанию... Обращение к вологжанам.

«Вологодскiй листок». № 557. 1913 год.

Всем известно как неудовлетворительно ведется наше общественное хозяйство, как вследствие этого неблагоустроен наш город и мало удовлетворяются многоразличныя потребности населения.
Законъ вверяет Вам попеченiе о благе города и его жителей. Вы не можете относиться къ неустройству и неблагополучию городской жизни равнодушно.
Пользуйтесь же своим правом, приходите сегодня, въ 12 часовъ дня в дом Страхового общества выбирать гласных городской думы на четырехлетие с 1913 по 1917 годъ».

А вот, – от себя добавил студент, – чего добивались гласные. Внимайте, кидайте советы и просьбы!

«Более рационального устройства городских свалокъ…»
«Устройство городской аптеки с продажею лекарствъ за пониженную плату».
«Упорядочение ценъ на торговыя помещения во избежание чрезмерного вздувания ихъ».
«Настойчивыя ходатайства о понижении платы за пользованiе телефономъ»
«Правильная организацiя пастьбы скота горожанъ».
Понижение цены на мясо через установление таксы».
Устройство водопровода в частных домах».
«Общедоступность пользования электричествомъ».
«Отделение лечебной медицины от санитарной и учреждение самостоятельной должности санитарного врача для надзора за пищевыми продуктами (мясомъ, молокомъ, масломъ, фруктами, зеленью), для борьбы с фальсификацией ихъ».

– И так далее... – хмыкнул студент, воскликнул с жаром. – Работы – на сто лет! Разрази меня гром, если в двадцать первом веке сии тезисы исчезнут из повестки дня общественных организаций…

(Менее чем через год, в июне 1918, вологодская городская дума, категорически отрицавшая захват власти большевиками, будет упразднена М. С. Кедровым...
Кедров – август-сентябрь 1918 – командующий войсками Северо-Восточного участка отрядов завесы. В 1939 арестован; расстрелян в октябре 1941 года.

Из воспоминаний Николая Дмитриевича Девяткова:

В 1918 году в конце зимы умер от инсульта мой отец, ему было 59 лет. <…>
Продать дачу уже было нельзя. <…> вместо того чтобы открыть в ней сельскую школу, дом был разрушен и растаскан по брёвнам жителями окрестных деревень.
Сестра поступила машинисткой в Вологодский музей, а брат Дмитрий – табельщиком в наших бывших мастерских, которые перешли в ведение Шестой армии.
Старший брат Иван закончил политехнический институт в 1922 году. <…>
у него обнаружили туберкулёз лёгких. <…> работал в Вологде главным инженером механического завода «Красный пахарь».

(Н. Д. Девятков (1907-2001) – учёный, организатор науки в области военной и медицинской электроники. Академик АН СССР, Лауреат Сталинской (1949), Ленинской премий (1965). Герой Социалистического Труда.
Десятилетний Коля присутствовал на венчании С. А. Есенина и З. Н. Райх в Толстикове, сопровождал брата Дмитрия, который был свидетелем со стороны невесты).

– Вот тебе Иван, суть, почему я далее не баллотируюсь, – вздохнул Дмитрий Кириллович. – Ста лет мне одолеть не удастся, сынок!..

– Тезисы ваши, Ваня, улетают в светлое будущее, – засмеялась Зинаида. – А мне сию минуту надо заглянуть на телеграф. Нет ли свежего «Дѣла Народа», тиснул ли наконец Постников про чемодан... Некрасов когда потерял рукопись Чернышевского, дал такое же сообщение с добавлением: кто доставит пропажу, тому в руки заботливые – на морозе в снегу рылись – пятьдесят рублей серебром!

(Потеря рукописи. В воскресенье, 3 февраля, во втором часу дня, проездом по Большой Конюшенной от гостиницы Демута до угольного дома Каера, а оттуда через Невский проспект, Караванную и Семеновский мост до дома Краевского на углу Литейной и Бассейной обронен сверток, в котором находились две прошнурованные по краям рукописи с заглавием «Что делать?». Кто доставит этот сверток в означенный дом Краевского, к Некрасову, тот получит пятьдесят рублей серебром.
(«Ведомости С.–Петербургской городской полиции», 1863).

Арт-объект, посвященный потерянной рукописи Чернышевского, поставили в Литейном переулке Санкт-Петербурга, во дворе дома № 55 на Литейном проспекте. Некрасов терял рукопись романа «Что делать?»
(ИА Красная Весна. 7 октября 2021. https://rossaprimavera.ru/news/231)

– Эх, расположился я вожжи в руки взять, – вздохнул старший Девятков, пока ещё гласный городской думы. – Мимо шли, вон те стеклянные двери, там телеграф! Однако, слезаю опять на грешную землю! Газеты на каждом углу продаются. Не знаю, чем телеграф привлекает, но без меня вам, юному племени, не обойтись, мне, пока что гласному, всюду уступят дорогу. И осталось на те уступки – пять дён…

Зинаида и старик ушли, лавируя меж пролёток.

Студент Иван подоткнул локтем младшего брата Дмитрия, глянул на Сенина:

– Не возражаем, уповаем... Мы с этой минуты в руках отца. Старый знает...

Сенин молчал, дремал, перебарывая досаду: жених хренов, бездельник – ни копейки денег, не то что те некрасовские пятьдесят рублей серебром; Сенину с вечера было известно, зачем Зиночка устремилась на телеграф...

– Отчего, Зинаида Николавна, – полюбопытствовал Дмитрий Кириллович, – вы так уповаете на родителя своего? Не имею чести быть знакомым лично...

– Телеграфирую отцу, Николаю Андреевичу, что поездка на Соловки приостановлена в Вологде. Приглашены в гости к Девятковым. Золотушная набережная. Всё по плану, всё хорошо!

– Всё-то хорошо, так и родителям-то любо! – к месту ввернул старший Девятков излюбленную свою сентенцию. – Теперь закатимся на Золотушную, чудо-речка под окнами. Обед силён! Вечером – на природу, на дачу, опять мимо телеграфа этого. Комнаток припасено на каждого гостя… Что такое пишете на телеграфном листке? Позволите ли без пенсне старику глянуть?

Зинаида положила перо, зеленоватое, с отливом, как мушиное крыло.
Муха валялась рядом с непроливашкой, чернильница была такая же, как и на столе её питерского начальника, Постникова, прибором тем хотелось запустить в секретаря газеты, пиджачная пара на секретаре была такая же кремовая, как на Девяткове-старшем, и Серёжа Постников поспешно согласился: Зиночка, сию минуту катись… В ту минуту, день назад, Зинаида не могла помыслить о таком революционном содержании своих каракулек, адресованных в Орёл к отцу, выведенных фиолетовыми чернилами: «Вышли сто. Венчаюсь. Зинаида».

Зиночка отвела руку от бумаги, оглянулась на Девяткова-старшего, купчина глянул, торопливо, как и Постников, ошарашенный новостью, пробормотал:
– Ну, между нами… Наши не знают? – чуточку мотнул головой в сторону площади, где остались в экипаже Сенин и два брата Девятковы. – Понимаю, они не доросли… А кто же, любопытствую небескорыстно, жених? Небескорыстно любопытствую…
– Сенин…

Старик Девятков вывел Зинаиду не на площадь, а к железнодорожным путям. Остро, как из тендера, пахло паровозным углём, над рельсами вилось дымное марево... Шли минут десять, Зиночке показалось: час…

– Дмитрий Кириллович, куда же вы меня ведёте? Индустриальный лабиринт! Шанхай! Экипаж – там, наши – там… – Зиночка оглянулась в сторону площади.

– Там экипаж, наши там… А мы с этой стороны обогнём... Что нам до экипажа, если такое дело!
Видите воинский эшелон? Сосватаю вас сестрицей милосердия… Постойте минуту… Нет, не должен оставлять вас одну, солдатики бродят… и – этикет…

– Чудеса! – Зинаида обеспокоилась всерьёз…
– Возможны и чудеса, если разыщем знакомого офицера... О! И зверь бежит на ловца, зверь бежит на купца! Вон он, на ступеньке зелёного вагона, к нам присматривается! Взмахните-ка играючи вашим белым зонтиком…

Офицер в шинели без погон – революционная мода – деловито перебежал через рельсы.

– Господин гласный, Дмитрий Кирилыч! Барышни не встречалось, не знаю…

– А вы, господин поручик, через недельку навестите меня на Золотушной, снова на интерес сразимся, всё доложу, пока и сам ничегошеньки не ведаю, весь в догадках… У меня – свадьба!

– В такое-то наше трудное время, господин гласный… Визит ваш проясняется, словно спирт в хрустальном бокале, до войны – вещи несовместимые… Вовремя вспомнили про меня!

Поручик снова деловито взбежал по ступенькам своего вагона, через минуту явился обратно – с солдатским сидором, в мешке подозревался картонный ящичек.
Девятков-старший сунул нос в солдатский мешок, оттуда на него глянули прозрачные глаза и слоновый хоботок противогаза…

– Именно, противогаз Зелинского! – офицер был доволен своей страшилкой. – Рекомендую, господин гласный! В думских прениях на кафедру взойдёте, – мочёные яблоки не страшны…
Нет, не отдам казённого имущества! А мешок и всё содержимое - ваши!

Предсѣдатель Комитета 2-го инженернаго баталiона Батюшкинъ докладывает, что к расположенiю баталiона опять подкатываютъ вагоны со спиртомъ. Хищенiе спирта со стороны служащихъ жел. дорогъ имеетъ организованный характеръ. Ему с патрулемъ никто изъ начальства и служащихъ не указалъ на мѣсто стоянки вагоновъ со спиртомъ, и пришлось самому отыскивать и удалось служащихъ накрыть на месте преступленiя, о чемъ составленъ протоколъ (в копiи представляется). Не смотря на обещанiе секретаря Губ. Комитета Макеева о принятiи надлежащих меръ к устранению подобныхъ явленiй это уже третiй случай хищения спирта. Просят принять меры, и баталiон готовъ выставить свой караулъ.
(«Извѣстiя Вологодскаго Совѣта Рабочихъ и Солдатскихъ Депутатовъ».
6 августа 1917).

– Маскарад со стеклянными глазами – на случай, а всё, чем могу! Булькает… От чистого сердца… Четыре штофа резервировал, вот и оказия, единственно ради вас, Дмитрий Кирилыч! Взамен карточного долга, не люблю, когда за мною остаётся. До фронта едва ли доедем, не пропадать же добру!
Позвольте сопроводить вас до площади, до кареты… Серой сволочи шатается много...

– Долгонько папаша да Зиночка телеграфируют! – взвыл студент Иван. – Поди-ка, в ресторан закатились, ответной телеграммы дожидаются. У нас тут у троих на брюхе шёлк, а в брюхе щёлк...

– Идут! – утешил его брат Дмитрий. – Смотри: папа, Зинаида, с ними то ли солдат, то ли офицер…

Сенин открыл глаза:

– Не хватало нам ахфицера! Точно, ахфицер правдается! Я ихняю породу за версту чую, пусть он и в солдатской шинелишке без погончиков…

Подходя к экипажу, офицер отдал нагруженный сидор купчине, приветствовал путешественников:

– Граждане свободной России! Коронационный салют!

Шутку оценили. Что в экипаже вразнобой весело вскричали в ответ, осталось непонятно…
Девятков-старший прошёл несколько шагов в обратном направлении, сопровождая поручика, сдерживая смех, пропел:

У церкви стояли кареты,
Там пышная свадьба была...
(«Безумная». Матвей Ожегов.
А. Бельский. Проза-ру).

– В карете моей и жених присутствует. Не стал я знакомить, ни к чему, – война… Определили вы, господин поручик, визуально нашли, которому из троих молодцов тяжкая участь жениха предстоит?

– Вы так азартно начинали разговор, что нельзя было подумать иначе: жених – вы!.. Теперь полагаю, студент! Ваше, Дмитрий Кирилыч, обличие в нём хорошо прописано… Не рыжему же, как векша, не белобрысому же предназначена столь серьёзная барышня, редкостная порода! Нет, смуглянку глазастую не отдал бы ему и за четыре штофа…

– Он!.. Сенин, питерский литератор, служил в санитарном поезде императрицы…

– Видимо, единственный сын в семействе, чтобы в санитары попасть, не в боевые части. Фамилии не доводилось встречать! Я ведь и сам до некоторой степени пачкаю бумагу сонетами, поручика Надсона уважаю, все известные литераторы на слуху, как солдатики моей роты, этого питеряка не знаю…

– Ну, бог с ним, с питеряком... Главное, вам, добродетельный человече, господин поручик, счастливо дожить до окончания этой затянувшейся военной нелепицы…

– Да уж, нелепица знатная, окончание неизвестно… Прощайте, Дмитрий Кирилыч! Если навсегда, то навсегда – прощайте! Вдруг да ночью тронемся на фронт, ожидание хуже смерти…

Летний день долог…
Завтракали в доме на Золотушной, парились в домашней бане, полюбоваться на столичных гостей пришёл сосед, – отцовский его дом позади, на Малой Духовской, – Паша Хитров, крестьянский сын девятнадцати лет от роду.

Тут всё и открылось о предстоящей свадьбе.

Обличием Паша не вышел, но позади, во втором ряду, постоять очень даже способен, – подержать венец над женихом нужна крепкая рука вроде той, какую протянул Минин над Пожарским. Почтовая открытка с тем памятником известна всей России, висит в красном углу и у вологодского первой гильдии купца, а Дмитрий Кирилыч весёлый взор кидает то на открытку, то на Сенина, и Пашу, гостя внезапного, взял на прицел:
«О! Хитров на помин, как сноп на овин! Пано, шафером желаешь ли побыть? Всурьёз глаголю, как думный гласный...»

Похохотали, угомонились, слышно стало, как на Золотухе, на речке под окнами, перетолковывать новость принялись утки...
Просмеялись, прикинули: всё сходится, согласились: быть по сему. Царь решил, а бояре приговорили...
Мальчишник наметили на сегодня же в доме у Хитровых, осталось выведать планы попа Витюши Певгова в Толстикове, не отговорится ли отец Виктор постом или недомоганием.
В городе церквей не перечесть, во Власиевской, на углу Власьевской и Малой Обуховской (ныне улицы имени Челюскинцев, имени Кирова), сыновья купеческие Дмитрий и Николай крещёны, но свадьба – явление богоугодное да пока нежелательное: война, сухой закон!
В ресторанах вина подают, но вот хлеба продовольственная управа насчитала не ахти – сто граммов на душу. И при тех ста граммах на площадь выскочить, хромку развернуть, поплясать большой оравой, частушек про царя-недотёпу покричать – как люди посмотрят? К тому же, тридцатое число июля - день выборов в городскую думу, милиция будет вертеть носом на каждом углу...

«...в теченiи первой половины iюля месяца для ресторановъ, столовыхъ и чайныхъ черный хлѣбъ будетъ отпускаться по разрѣшениямъ Продовольственной Управы изъ разсчета по 1/4 фунта на одного посѣтителя. Для остановившихся въ номерах гостинницъ хлѣбъ черный и белый будетъ отпускаться по общегородскимъ нормамъ, т. е. по 1 ф. чернаго и по 1/2 бѣлаго».
(«Извѣстiя Вологодскаго Совѣта Рабочихъ и Солдатскихъ Депутатовъ». Вологда. Воскресенье, 2 Iюля, 1917).

Жених, Сенин, держал в голове своё: хорошо, что он, дезертир, кукует не в гостинице, не в "Пассаже", словно карась, которому повезло выпрыгнуть из сетки на траву, – до воды-то далеко... А ну как туда, в гостиницу, патруль комендатуры нагрянет: «Именем революции! Пачпорта...» Планы старика Девяткова восторгали: на даче – пять километров от города – милое дело, пляши до утра, пока не пробьёт час катить на пароходную пристань, продолжать веселье в деревне у друга Алёши Ванина, лекаря ждут не дождутся родители: у парня день рождения - двадцать восьмого июля - пролетел в дорогах!

Обедать поехали – опять мимо вокзала, через новый мост над рельсами – в Варваринское, на дачу.
Поля, холмы, рощицы, ручьи, чем не Швейцария!
За исключением Ивана, отбывшего в Печаткино на артиллерийские заводы, компания собралась на даче наверху, – солнце не столь печёт, в широкие окна все просторы видны...

Фото: Александр Алексичев.

И Паша Хитров с гостями балагурит, его роль – напоминать о вечернем у него мальчишнике, придут местные сочинители, в губернском городке таких не орут не пашут, а - полно, званы избранные...

С улицы прибежал десятилетний Колька, шлёпал по ступенькам босиком, насвистывал воинственные мелодии.

– Коля, сынок, не жаль босых ног! – воскликнул Дмитрий Кириллович. – Как ты вовремя явился, дороганчик, мысль мою завершил! Поди, тебе и до попа сбегать не составит труда? А? Постой... Выслушай, для чего, зачем, составь план в голове, потом уж кидайся...

Ожил молчавший Сенин:

– Не торопись выполнять приказание, себе же в наказание, – его и отменить могут… Так старослужащие учат некрутов…

– В некрута ему рановато, а придёт пора, может, и повинность отменят... Коля! – продолжал отец. – Неужели побежал бы босиком? Сынок купца гильдии первостатейной… Ботиночки разыщи в шкапу, ваксой поуважай их, – совсем другая картина выйдет, как на императорском портрете в полный рост… Да! Заврался я! Так прошишляемся до сумерек!.. Коля, руки мой да садись чаю отведать. С гостями побудь за одним столом, как порядочный, с большими, мол, обедал, и ложка - своя… Мати, подай-ка младшему чашку и блюдечко!..
Одно дело, когда к отцу Певгову десятилетний парнишко Девятков Коля босиком прибежит. Или явлюсь сам, отец семейства, первостатейный купец, гласный думы. А? Совсем другой коленкор! Да не пешком, а в экипаже. По тропочке попа не поведёшь хотя бы и триста саженей. А! Не поспешил я экипаж в каретник ставить, хотя и чаёвничать наладились. Не надо и перезапрягать. Поеду!.. Мати, Лида, готовь ещё одну чашку с блюдцем... Огурчиков принеси, которые намедни собрала, поди, усолели... Трещечки ошпарь кипяточком! Мясного натрескались, наливками запиваем, а Витюше Певгову пора в пост втягиваться, штаны не налезают... Всенощной у него сего дни нету, напоим попа вполпьяна, как лихого атамана... В город не потащишь попа, в рестораны не поведёшь: война, сухой закон, боевые сто грамм опрокинь да и усы вытирай скатёркой. А тут, в стороне от людей, боевые удвоить-утроить можно, для того мы с гостьей вдоль по рельсам путешествовали в угольном чаду... А покуда не признавайтесь, что да зачем! Гости из Питера! Весь, мол, и повод для веселья на всю деревню... Ишь, не меньше попа на всенощной слов наговорил я, пока сапожки натягивал! Лаковых ботинок по росе жаль... Всё! Готовьтесь отца Певгова встречать всей компанией на крыльце!

Сенин с интересом наблюдал, что ещё вывезет гостеприимный старик, знал, куда купчина клонит. Вспомнилась попойка с Мишей Мурашём, там полковник Ломан виноват: вовремя зашёл, разрешил бражничать…

« – Угостил бы тебя, да денег нет, – говорит Есенин печально.
Я дал ему денег 15 рублей. Он повеселел.
– Хорошо бы поймать полковника, он бы дал записку на вино в госпитальный магазин.
<…> в дверь резко постучали, и без ответа на стук вошёл полковник Ломан. Есенин представил меня полковнику как своего близкого друга. Полковник был любезен и приветлив. Есенин с улыбкой обратился к нему:
– Господин полковник, дайте записочку, я хочу угостить друга.
Ломан засмеялся и проговорил:
– Только поаккуратней.
Он подошел к столику, сел на кровать Есенина и на небольшом листике бумаги написал:
«Отпустить Есенину за наличный расчёт 1 бут. виноградного вина и 2 бут. пива. Полковник Ломан». <…>
Полковник написал записку на обороте какого-то стихотворения.
Я предложил Есенину переписать.
Надевая фуражку, он сказал:
– Я и так его помню. –
Он было пошёл, но, вернувшись от двери, присел к столику, исправив на записке из одной бутылки вина 4, а из 2 б<утылок> пива – 12. –
Я на все деньги возьму. <…>
Через минут пятнадцать он пришёл в сопровождении солдата с двумя корзинами. <…>
Затем он повёл меня осматривать Фёдоровский собор. <…>
Хранитель собора привёл нас в нижний этаж, где находились собранные по всей России старинные иконы. Показал узкую комнатушку, точно застенок, в которой Николай [Второй] исповедовался у своего духовника.
После мы в этой клетушке с хранителем собора не раз распивали церковное вино».
(М. П. Мурашёв. «Сергей Александрович Есенин. Воспоминания». Под ред. Ив. Евдокимова, М.-Л. ГИЗ, 1926).

Вот и говори, что чудеса были да все вышли!
Чудо случилось, поп Витюша Певгов от выпивки – наливка крыжовенная или чистый спирт – отказался...
Садово-огородного вина у самого полная погребица, казённого только поднеси, не остановиться, пока не понесут, а работа завтра предстоит нешуточная: желательно в голове освежить все тексты, с богом в голосе произносимые на венчании нараспев, и баритону не должно быть хриплым «со вчерашнего», – первое венчание в текущем году, дай бог не последнее...

– Испытание великое повело вас, Дмитрий Кирилыч, ко мне, – восхитился священник Певгов, в домашнем облачении поднимаясь из-за стола, – селёдочкой хотел было распотчеваться… Гость навечеру – не к дождю, а к перестановке мебелей…
– Стулья у вас венские, а мы-то деревенские, оставьте их в покое, пусть пароход пыхтит рекою... В лавочке брали рыбину? У меня-то селёдина свежайшая, прямым ходом из Романова-на-Мурмане, козыри впечатлительнее ваших… И вот что, гляньте-ка…
– Не всяк раб божий при лунном свете устоит перед сим стеклянным идолом соблазна, хоть ты всю ночь молись! Дмитрий Кирилыч, ради спасения души упокойте при себе ваш штоф спирту до отъезда гостей…
– Пожалуй, отец Виктор, ваша правда! – вздохнул Девятков-старший. – Добыто в грехе зелёного сукна! Иначе никак теперь…
Наутро после венчания жених с невестой да и все гости догуливать покатят в деревню на пароходике, до пристани доставлю сам в лучшем виде, а там как знают. А мы с вами, отец Виктор, закатимся в рощицу, самобранку раскинем. Штоф спирту – ваш гонорар ощутимый, по нынешним временам равноценно пуду серебра…
– Не слыхивал словца, в святцах нету…
– И я не знал бы, да у поэтов словечко honorarium не последнее, наслушался я, а они-то поистряслись в дорогах… Подсобляю новой жизни по мере сил, Ванька-студент меня втравил, и мне занятие…
– И Ваня приехавши? Отца небесного нашего без внимания не останетесь!..
– А сего дни вот поужинаем, повезу гостя-жениха к Паше Хитрову, на мальчишник, – сочинители местные нагрянут, драки бы не было...
Сапоги-то ваши где, отец Виктор?.. Надевайте, заамуничивайтесь, – босиком да в затрапезной рубахе неприлично в апартаменты думского гласного хотя бы и за городом... Мне бы что, но гости - столичные...
Часок да наш, раз гости такие подстатили!.. Ближе к ночи заберу из мальчишника обратно жениха, целого или битого, той порой в своей мастерской дела просмотрю...

*****************

Метрической книги на 1917 годъ
часть вторая, о бракосочетавшихся
Мѣсяцъ и день İюль 30
Званiе, имя, отчество, фамiлiя и вѣроисповеданиiе жениха
и которымъ бракомъ

Iюль 30. Рязанской губернии и уезда, Кузьминской волости, села Константиново крестьянскиi сынъ Сергей Александровичъ Есенинъ, православнаго вѣроисповеданiя, первымъ бракомъ. Лета жениха 22.
Мѣщанка города Ростова на Дону дѣвица Зинаида Николаевна Райхъ, православнаго вѣроисповеданiя, первымъ бракомъ. Лета невесты 23.

Священникъ Викторъ Певговъ
Псаломщикъ Алексей Кратировъ

Поручителями по женихе:
Спасской волости, деревни Ивановского крестьянинъ Павелъ Павловичъ Хитровъ
и Устьянской волости, села Устья крестьянинъ Сергей Михайловичъ Бараевъ;
по невесте – Архангельской волости, деревни Коншина крестьянинъ Алексей Алексеевичъ Ганинъ. Города Вологды купеческий сынъ Дмитрiй Дмитриевичъ Девятковъ.

В. Н. Корбаков, Народный художник России,
действительный член Академии Художеств.
Венчание в церкви села Толстикова.

Александр Алексичев
НЕПРЕДРЕШЕНИЕ
Документально-художественное повествование
Главка 5, часть 2

Продолжение следует