На чердаке старого дома, где провела детство, Элизабет находит тетради своего деда, который служил на фронте Первой мировой войны. Записи одной из тетрадей велись шифром. Элизабет относит находку криптологу и так узнает о событиях, которые случились более полувека назад.
Издательство «Синдбад» представляет роман современного классика английской литературы Себастиана Фолкса «И пели птицы…». Эта книга — дань большого писателя памяти Первой мировой войны. Он о любви и смерти, о мужестве и страдании — о судьбах людей, попавших в жернова Истории. Публикуем главу из этого романа.
Англия, 1978 год.
В четверг вечером Элизабет поехала в Туикнем навестить мать и, пока Франсуаза суетилась на кухне, поднялась на чердак, где стояло несколько набитых документами, фотографиями и книгами сундуков. Причину поисков она матери объяснять не стала, сказав, что ищет свой старый дневник.
Чердак был совсем низким, даже не выпрямишься во весь рост. Хорошо еще, что строители провели туда свет, позволивший Элизабет понять масштабы стоявшей перед ней задачи.
Пять кожаных и шесть черных металлических сундуков, плюс несколько картонных коробок, лишь немногие из которых были хоть как-то помечены. Судя по всему, заполнялись они как бог на душу положит: елочные украшения и старые настольные игры с потерянными фишками лежали вперемешку со связками писем и каких-то квитанций.
Элизабет начала с сундуков кожаных. Она и знать не знала, что ее мать была завзятой театралкой. Первый сундук содержал пачки программок из театров Вест-Энда и журналов с фотографиями актеров, которых Элизабет в последнее время видела по телевизору седыми, в характерных ролях, — здесь они представали игравшими в утренних спектаклях тридцатилетней давности: яркие, подведенные черным глаза, кружевные манжеты вокруг запястий, аккуратно подстриженные блестящие волосы.
В другом сундуке отыскалась коробка, надписанная: «СОБСТВЕННОСТЬ АЛЕКСА БЕНСОНА», она содержала самые разные документы, связанные с наследованием определенных прав и обязанностей. Ничего сулившего деньги среди них не наблюдалось, зато имелись не лишенные интереса долговые обязательства. Втайне от жены Алекс купил долю компании, располагавшейся в Ньюмаркете и занимавшейся перевозкой скаковых лошадей, а затем продал, покрыв таким образом часть своих долгов. Помимо этих бумаг, в сундуке хранились сваленные в беспорядке каталоги и письма компаний, которые он покупал, продавал или вкладывал в них средства, — находились они по большей части в Кении или в стране, которая называлась тогда Танганьикой. Общая черта у этих бумаг была только одна: отсутствие капитала и присутствие оптимизма, наводящего на мысли о поисках Эльдорадо. Последние по времени документы были связаны с Родезией и Южной Африкой.
В первом из металлических сундуков Элизабет обнаружила гимнастерку цвета хаки. Вытащила ее, подняла к свету. Сшитая из грубой саржи, гимнастерка была совсем как новая — ни единого пятнышка, аккуратно нашитые на рукав шевроны. Под ней лежала железная каска, пребывавшая в столь же исправном состоянии: почти не поцарапанная снаружи, с целехонькой тесьмой внутри. На дне сундука лежал кожаный письменный прибор, а в нем — неиспользованный блокнот и черно-белая фотография нескольких сидевших на передке бронетранспортера солдат в рубашках с короткими рукавами. На обороте значилось: «Тунис, 1943. Бесстрашная пятерка (Джарвис отсутствует)».
Не та война, не тот человек. После всего, что недавно видела Элизабет, после тех имен на огромной арке та же самая история повторилась спустя лет двадцать с небольшим. Если у нее родится мальчик, кто пообещает, что ему не придется тоже отдать несколько лет взрослой жизни этому адскому извращению?
Элизабет переползала на корточках вдоль стоявших в ряд металлических сундуков. Ближайший к ней содержал новую порцию хлама: ее старые игрушки и опять-таки счета и деловые письма, связанные с покупкой дома.
Некоторые из них Элизабет прочитала — тривиальные сами по себе, они тем не менее тронули ее. Столбики цифр — займы и проценты по ним, — отпечатанные на машинке на синем с красными полями долговом обязательстве и заверенные твердой, сделанной черными чернилами подписью, говорили о пустяковых по нынешним временам суммах, взятых под вполне милосердные проценты, но как устрашающе они должны были выглядеть в те давние годы, лишая должника душевного покоя. Элизабет прежде всего видела в них свидетельства жизни ее семьи, пусть непрочной, на грани распада, свидетельство заботы родителей, в первую очередь матери, о доме и ребенке, ее решимости сделать еще одно усилие для поправления дел. Не такие уж большие суммы, одолженные у какого-то общества взаимопомощи, означали, что мать, отказавшись от надежд на путешествия и облегчение собственной доли, принесла себя в жертву дочери. У Элизабет с трудом укладывалось в голове, что ее жизнь — результат самоотречения предыдущих поколений.
На дне третьего сундука она увидела бумажный сверток, стянутый завязанной бантиком бечевкой. Его покрывал настолько густой слой пыли, что у Элизабет от одного прикосновения к нему одеревенели кончики пальцев и мурашки побежали по коже. Она потянула за хвостик бечевки, и сверток послушно раскрылся, вывалив ей в руки свое содержимое. Документы, письма, записная книжка. А кроме них — какие-то цветные ленточки, три медали и поясная фляжка. Все это, похоже, принадлежало временам более ранним, чем содержимое остальных сундуков.
Некоторые из писем были написаны от руки, на французском. На одном стоял руанский адрес. Элизабет начала читать это письмо, почему-то чувствуя себя виноватой. Впрочем, содержание его осталось для нее туманным. Написано оно было почерком убористым и витиеватым, чернила выцвели, а французский Элизабет был бедноват для пестревшего идиомами языка. Было и еще одно, написанное той же рукой письмо, пришедшее из Мюнхена.
На дне свертка лежали две книжки. Первая оказалась армейским руководством для офицеров. На форзаце его значилось: «Капитан Стивен Рейсфорд. Апрель, 1917». Элизабет открыла книжку. Одна из инструкций внушала офицеру, что он «должен быть крово-жадным, постоянно думать о том, как уничтожить противника, и помогать в этом своим подчиненным».
Разделенное дефисом слово «кровожадный» бросило Элизабет в дрожь.
Второй была записная книжка в толстую синюю линейку, с отчерченными красным полями. Ее страницы были заполнены сделанными чернилами записями.
С записями дело обстояло еще сложнее, чем с письмами. Буквы очень походили на греческие. Элизабет озадаченно полистала страницы. Если записная книжка принадлежала иностранцу, никак с ее семьей не связанному, то как она очутилась в свертке с вещами деда? Элизабет опустила ее в карман юбки, вернула все остальное в упаковочную бумагу и снова пере вязала сверток бечевкой.
Мать сидела в гостиной, читая книгу.
Элизабет начала разговор с уже использованной ею уловки.
— Так я свой дневник и не нашла. У меня там был записан один старый адрес, и недавно он мне понадобился. Когда я перебиралась к себе на квартиру, ты разрешила мне кое-что здесь оставить, помнишь?
— Да, помню. Хотя лучше бы ты все это на помойку снесла.
— Еще успею. Пока я искала дневник, мне попался под руку сверток с бумагами, я так понимаю, твоего отца.
— А я думала, что давно все выбросила. Их было много, но в этот дом я их перевозить не стала.
— Чего было много?
— Записных книжек, которые он вел с тех пор, как впервые попал во Францию. По-моему, штук двадцать, если не тридцать. Что там было написано, я понять не смогла, потому что он пользовался каким-то шифром.
— Одну из них я на чердаке и нашла. Выглядит так, словно он по-гречески писал.
— Точно, — сказала Франсуаза. — Книжек оставалось много. Думаю, он не хотел, чтобы кто-нибудь их прочел, иначе писал бы на английском.
— Каким он был человеком, твой отец?
Франсуаза выпрямилась, щеки ее окрасились легким румянцем.
— Жаль, что ты не знала его. Он бы тебя полюбил. Мне всегда хотелось, чтобы он хоть раз увидел тебя, погладил по щеке.
В следующую субботу Элизабет спустилась в метро, села в поезд, и тот полетел вперед, покачиваясь и лязгая, совершая электрический путь по трубе, проложенной под городом в вязкой глине. В Стратфорде она выбралась под свет зимнего солнца и поехала дальше автобусом. На всем этом пути она проклинала свой отказавшийся заводиться шведский седан.
Дом Боба и Ирен стоял на площади с полудюжиной голых платанов, поднимавшихся из огороженной железным заборчиком лужайки. На одном ее краю находилась песочница с оранжево-красной конструкцией, по которой лазали детишки; яркие поверхности ее были покрыты нанесенными распылителем словами, принадлежавшими письменности, известной лишь тому, кто этим распылителем орудовал. На взгляд Элизабет, они походили на грозные предостережения фундаменталистских священных книг. Для детских игр было слишком холодно, зато по редкой грязной траве скверика тащила на поводке тощую овчарку женщина с обмотанной шерстяным шарфом головой, — собака притормозила и присела в песочнице.
Элизабет поспешила к дому, нажала на кнопку звонка. Увидела макушку Ирен, которая нагнулась, чтобы угомонить облаивавшего полуоткрытую дверь терьера. Перемежая угрозы и уговоры, обращенные к собаке, и успокоительные уверения — к гостье, Ирен сумела расчистить в тесной прихожей достаточно места, чтобы Элизабет смогла войти в дом, а его хозяйка закрыть за ней дверь.
Они направились в гостиную с выходящими на площадь окнами. Элизабет присела, а Ирен ушла на кухню приготовить чай. Стены комнаты были оклеены темно-коричневыми обоями, большую часть которых скрывали картины и полки, заставленные множеством фарфоровых чашек с блюдцами и чучелами птиц в стеклянных ящичках. Присутствовали также два портновских манекена — один в лиловом бархатном костюме девятнадцатого века, нагой торс второго был задрапирован старинными кружевами, ниспадавшими складками. По всей комнате были расставлены столики, нагруженные медными безделушками и фигурками.
— Надеюсь, Боб не сердится на меня за то, что я использую его как справочную библиотеку, — сказала Элизабет вернувшейся с чаем Ирен.
— Думаю, нисколько, — ответила Ирен. — Скорее всего, только радуется. Помогли тебе его книги?
— Да, помогли. Я ведь рассказывала тебе о мемориале, который увидела во Франции, верно? Понимаешь, меня теперь словно преследует эта тема, мне хочется узнать о ней больше. Я нашла записную книжку деда — во всяком случае, предполагаю, что она принадлежала ему, поскольку лежала среди его вещей. Однако записи в ней сделаны на языке, которого я не знаю, и я подумала, вдруг он известен Бобу, он же интересуется археологией.
— Египетские иероглифы, что ли?
— Ну, не египетские, однако…
— Понятно. О языках он и вправду знает много. Ходил на всякие курсы. Не думаю, что он говорит хоть на одном из них, но, наверное, поймет, на каком велись записи, особенно если язык древний. Современность Боба не очень интересует. Я ему как-то подарила набор пластинок, чтобы он выучил французский, — мы в том году собирались провести отпуск на континенте, — так Боб даже упаковку не вскрыл.
Боб, которого Ирен удалось с третьей попытки выманить из сада, пожал Элизабет руку и налил себе чашку чаю. Она рассказала ему о поездке во Францию. Боб слушал, кивая и шумно прихлебывая чай. Ростом он был ниже жены, лысый, в круглых очках с черепаховой оправой. Пока Элизабет вела рассказ, он сидел, склонив голову на сторону и время от времени приподнимая плечо, чтобы почесать об него подбородок. Но едва Элизабет объяснила причину своего визита, Боб встрепенулся и словно ожил.
— Можно мне взглянуть на сей загадочный документ? — спросил он.
Элизабет протянула ему записную книжку — виновато, поскольку не была уверена, что поступает хорошо, отдавая записи, сделанные ее дедом многие годы назад, этому странному человеку.
— Понятно, — сказал Боб, пошелестев страницами книжки, точно подсчитывающий купюры банковский клерк. Элизабет испугалась, что высохшая старая бумага не выдержит такого обращения. — А писал он помногу, верно? У вас есть другие такие книжки?
— Нет, сохранилась только эта.
— Думаю, нам лучше перейти в мой кабинет. Мы ненадолго, Ирен, скоро вернемся. — Он проворно встал, поманил Элизабет, и та последовала за ним по темному коридору вглубь дома, в комнату, выходившую окнами в сад, уже покинутый предвечерним солнцем, оставившим после себя лишь темные силуэты тачки и залитого костра у деревянной ограды.
— Я принесла назад ваши книги, — сказала Элизабет.
— Спасибо. Положите их вот здесь, с краешку. Как покончим с вашей книжицей, я расставлю их по местам.
Перелистывая взад и вперед сухие страницы, Боб причмокивал губами и издавал одобрительное гудение.
— Есть у меня идейка, — бормотал он. — Идейка у меня есть…
Он подошел к одной из полок, заполнявших кабинет от пола до потолка, снял с нее том. Расставлены книги были в алфавитном порядке, на корешках некоторых виднелись кусочки перфорированной маркировочной ленты, извещавшие о том, что следующий ряд книг посвящен уже новому предмету. Боб опустился в глубокое кожаное кресло; Элизабет присела по его приглашению на стоявший возле письменного стола деревянный стул.
— …хотя, с другой стороны, кое-чего я не понимаю. — Боб опустил записную книжку себе на колени, поднял очки на лоб, потер глаза. — Вам действительно необходимо выяснить, что все это значит?
Элизабет грустно улыбнулась, покачала головой.
— Не знаю, честное слово, не знаю. На самом деле это всего лишь причуда, неопределенная мысль о том, что записи могут многое для меня прояснить. Однако есть ли в них что-то интересное, я сказать не могу. Не исключено, что они сводятся к спискам покупок или каких-нибудь дел, которые он собирался переделать.
— Не исключено, — согласился Боб. — Знаете, вы могли бы показать эту книжку специалисту. Отнести в музей или в университет, где есть человек, который специализируется на такого рода вещах.
— Мне не хотелось бы беспокоить людей — вдруг записи совсем пустяковые. Вы сами не могли бы в них разобраться?
— Может быть. Тут все зависит от того, в какой мере код, которым пользовался ваш дед, был его личным кодом. Вот, допустим, вы ведете дневник и называете в нем Ирен, ну, скажем, «королевой Бесс». Кто-то может, конечно, расшифровать слова «королева Бесс», однако нового-то он все равно ничего не узнает, так?
— Полагаю, что так. Мне не хочется, чтобы вы тратили на это слишком много времени, Боб. Может быть, просто…
— Нет-нет, мне уже стало интересно. Я бы с удовольствием поработал с вашей книжкой. Одно могу сказать сразу: использованный здесь алфавит не соответствует языку, на котором велись записи. Алфавит греческий, а слова — нет. Думаю, язык может оказаться смешанным, да еще и содержащим некоторое количество обозначений, придуманных вашим дедом.
— То есть не исключено, что основной язык — не английский?
— Именно. Когда расшифровывали «линейное письмо Б», несколько лет ушло впустую, поскольку предполагалось, что в нем закодированы греческие слова, а их там не было. Во всяком случае, слов аттического диалекта. Как только это прояснилось, все встало по местам. Но этот код, могу вас уверить, навряд ли сложнее «линейного Б».
Элизабет улыбнулась.
— Откуда у вас такие познания об этих вещах?
— Надо же было заниматься чем-то, что позволило бы мне угнаться за Ирен. Когда дела у нее шли хорошо, все деньги в дом приносила она. А я просто работал — на службе и дома. Изучал кое-что на досуге. Поразительно, как много можно узнать, просто потратив время на чтение. Знаете что? Если я не разберусь в вашей книжечке за две недели, вам придется обратиться к кому-то другому.
— Но вы уверены, что вам хочется заниматься этим?
— Уверен. Я получу от этого наслаждение. Я люблю сложные задачи.