Посвящается доблестному 44-му Нижегородскому драгунскому полку, русским воинам, павшим за Отечество, и их родственникам
… В Караагаче, штаб-квартире Нижегородского полка, куда после похода в Джары возвращались походные эскадроны, все еще продолжалась страшная холера. В числе погибших от нее было семь офицеров и среди них старый дивизионный командир майор Семичев, которому Раевский поручал опеку А.С.Пушкина во время его «Путешествия в Арзрум» с Нижегородским полком. Эпидемия «свирепствовала все лето и только к осени стала ослабевать – карантинная цепь была снята только 11 сентября».
Встречал Нижегородцев из похода уже новый полковой командир подполковник Добров, прибывший в штаб-квартиру из внутренней России еще в июне. «Недостаток боевого опыта и незнакомство со своеобразными условиями Кавказской войны отразились на его первых шагах» – такая фраза идет далее в Истории Нижегородского полка…
Добров был лично известен Императору и в Нижегородский полк назначен был по Высочайшей воле. А такая протекция уже сама по себе подразумевала высокие достоинства подразделения. Тем более, что Добров знал о заслугах Нижегородского полка, знал о том, что все три его дивизиона – по представлению самого Паскевича – за Персидскую войну получили Георгиевские штандарты, и наверное представлял, что едет в образцовое подразделение, к которому не в чем будет придраться.
Там, в мирной России, откуда на Кавказ прибыл Добров, «доблесть полков определялась стройностью их рядов на смотрах». Ну и, разумеется, формой одежды. А в этом отношении Отдельный Кавказский корпус сильно проигрывал: он представлял из себя набор из нарушений Устава, формы одежды и даже комплекта вооружения солдат и офицеров, а кавалерия его не всегда могла правильно выполнить даже основные построения, а это и было главным для оценки подразделений на парадах и смотрах внутри страны. И несмотря на то, что о подвигах Кавказских войск знала вся Россия, первое впечатление вновь прибывавших складывалось именно из этих внешних атрибутов: ведь военный человек заточен и на соблюдение формы, и на субординацию, и на все уставное остальное-прочее.
Два дивизиона на момент его прибытия находились в экспедиции, но это дело обычное. Но вот они возвратились в Карагач и Добров начал прием полка. И каков же был результат?
«… В полку нет ни одного эскадронного командира, а без них полк существовать не может. Мало того, в полку нет даже штабных офицеров.
Оружие в полку неисправно, обозная упряжь не годна, седла разных форм и большинство не годно, уздечек нет. Драгуны не имеют ни рубах, ни сапог, ни шинелей.
Казармы, лазарет, конюшни – все сожжено лезгинами, и хотя часть их отстроена, но в таком виде, что нельзя без опасения поместить в них ни нижних чинов, ни лошадей. Последние в самом изнуренном виде: сап, затяжные мыты и другие болезни истребляют лошадей десятками, так что на пополнение полка потребуется 611 коней. В довершение всего, все бракованные лошади по распоряжению инспектора проданы, не ожидая прибытия в полк ремонта, и в случае военных действий полку выехать не на чем».
Такой чуть ли не приговор вынес Добров в докладе командованию. Сдается, он был в состоянии, близком к шоковому: ехал на героический Кавказ, в полк, удостоенный высшей награды в армии и прославленный еще более века назад в день великой Полтавской битвы, где взял первое трофейное шведское знамя, а увидел – «с неисправным оружием, не годными седлами, без уздечек, рубах, сапог и шинелей» посреди области, пораженной холерой.
Но через такую неприязнь проходили практически все: если вспомнить, к примеру, Паскевича, только что назначенного новым командующим корпусом, то его первоначальное отношение к Кавказским войскам было таким, что по его же выражению «ему стыдно было показать их неприятелю». И его первые шаги были соответствующими.
Это произошло в самом начале Персидской войны, когда генерал князь Мадатов в начале сентября 1826 года уже разбил 10-тысячный персидский авангард, на плечах бегущих ворвался в Елизаветполь и занял город. В это время по Высочайшему повелению в Тифлис и прибыл генерал Паскевич и через несколько дней уже принял под свое командование все отряды, высланные навстречу неприятелю.
Помчавшись вдогонку войскам, идущим на подмогу к Мадатову, он «на походе осмотрел Нижегородский полк и нашел, что у драгун плохо кормлены лошади». Кроме этого его сильно «не удовлетворило состояние обмундирования. Но смотр, сделанный им через день, уронил их в мнении генерала и в других отношениях». Ввиду имелось неумение кавалерии выполнять те самые построения.
Реакция нового Главнокомандующего была конструктивной: он решил их обучить. «Учения были назначены сразу и войска, выведенные из лагеря, то свертывались в каре, то снова развертывались в линии на широкой Елизаветпольской равнине, то снова маршировали колоннами. И Нижегородский полк, выглядевший на смотре не лучше других, не умея перестроиться в дивизионные колонны к атаке, должен был изучать это нехитрое построение на глазах самого Паскевича. Но занятия не были доведены до конца: в самый разгар их перед русскими постами, стоявшими невдалеке, показалась персидская конница и 1-й эскадрон понесся на поддержку своих аванпостов. Дела, однако, не случилось: персияне скрылись; задачей их была, видимо, легкая рекогносцировка русского лагеря.
На следующий день войска опять учились. Нижегородцы опять строили колонны к атаке и опять показалась персидская конница, уже в гораздо большем количестве – и все учения на этом окончились. Хотя персияне вскоре отошли назад, Паскевич распустил войска, оставив в поле батальон пехоты и два эскадрона Нижегородцев в качестве резерва для наших аванпостов».
«Нельзя представить себе, до какой степени они мало выучены; многие из них не умеют построить даже каре или колонну, а это все, что я от них требовал. Боже сохрани с такими войсками быть первый раз в деле. Не знаю, как я пойду с этими первобытными: они не знают даже построений, для боя крайне необходимых» – писал в своем журнале новый Главнокомандующий прямо накануне Елизаветпольского боя, главного сражения русско-персидской войны 1826-1828 гг. А ему предстояло вести «этих первобытных» на 35-тысячную персидскую армию.
Но когда грянул бой – а огромной армии персиян противостоял всего восьмитысячный русский корпус – полковые и батальонные командиры «не спрашивали, сколько неприятеля, но – где он?».
Кавказским войскам к таким пропорциям было не привыкать. И они действовали. И действовали так, что нашему полку, сидевшему на «плохо кормленых лошадях и имевшему неаккуратный вид, Паскевич в значительной степени был обязан успехом Елизаветпольского сражения».
Так что можно представить, какая резкая метаморфоза в оценке войск произошла в Главнокомандующем после этого сражения, которое принесло ему первую блестящую Кавказскую победу и в котором при таком огромном общем численном неравенстве еще и нашей кавалерии в 1500 всадников предстояло действовать против 20000 персиян. И сразу после Елизаветполя он докладывал в Главный штаб армии Дибичу, излагая ход сражения: «Я очень доволен драгунами, которых посылал на пехоту и на кавалерию».
А заканчивал Паскевич свою службу на Кавказе, несмотря на то, что «кавказский солдат по-прежнему был с виду не так казист и выглажен», уже такими словами: «В продолжение двадцатидвухлетней службы моей много видел я войск храбрых, но более мужественных в сражениях, более постоянных в трудах – не знаю». Словом, считанные дни потребовались Паскевичу чтобы понять, какое «надежное наследство оставил ему Ермолов, и что к кавказскому солдату нельзя применять мерку других войск».
Ну а как с «некормлеными лошадьми»?
– Тогда, на осмотре Нижегородского полка в походе, Паскевич «просто увидел перед собой сухих, поджарых степных лошадей, которые легко выдерживали трудности походного быта, легко обходились без конюшен и которых он не видел во внутренней России, где преобладал «заводской» тип. Он слишком поторопился сделать заключение, которое оказалось ошибочным.
А перестроение в дивизионные колонны к атаке – устарелая и тяжелая форма кавалерийских построений – была вскоре исключена из устава как лишнее бремя, и кавалерия перешла опять к тем маленьким эскадронным колонкам, которых и держались Нижегородцы».
*
Еще интересные факты в ту же тему первых шагов. В этом первом для него Кавказском сражении старым кавказцам пришлось не просто поддержать и подставить плечо, а даже подтолкнуть нового Главнокомандующего: Перед началом сражения «две армии выстроились в боевых порядках и встали друг против друга. Они стояли неподвижно и ни та, ни другая не хотела начинать. Так прошло около часа. Командиры Грузинского и Ширванского полков граф Симонич и Греков, пришли к убеждению, что у наследного персидского принца Аббас-Мирзы, командующего персидской армией, не хватает решимости и что он уйдет, не дав сражения, если русские не пойдут вперед.
Колебался и Паскевич. Известный партизан, генерал Денис Давыдов, проведший на Кавказе два месяца и захвативший Елизаветпольский бой, писал, что увидев перед собой всю массу персидской конницы, сарбазов и шахской гвардии, Паскевич был смущен и хотел отступить и что только настояния генералов Мадатова и Вельяминова заставили его принять сражение.
К Паскевичу подъехал Симонич: – Позвольте атаковать неприятеля: наши кавказские солдаты не привыкли обороняться – они нападают.
–Уверены ли вы в победе? – спросил Паскевич.
– Да, уверен, – отвечал Симонич – и вот мой товарищ, Греков, тоже отвечает головой за успех. – Ну так идите с Богом!» Паскевич поверил старым Кавказским командирам и результат превзошел все ожидания.
Цена за Елизаветпольскую победу заплачена была немалая и половина всех потерь русского корпуса в Елизаветпольском сражении – 12 офицеров и 285 нижних чинов – пришлась на Нижегородцев: из их рядов выбыло в этот день 137 нижних чинов и 7 офицеров.
Потери для такой крупной битвы – с обоих сторон в ней участвовали более четырех десятков тысяч человек – настолько низки, что в это можно было бы не поверить. Но мы сверились с данными по этому сражению, приведенными в «Сборнике сведений о потерях Кавказских войск во время войн Кавказско-горской, персидских, турецких и в Закаспийском крае. 1801-1885 гг.» А.Л.Гизетти – цифры там практически те же.
А в плен наших не было взято ни одного человека.
Так что как только вновь прибывавшие успевали посмотреть кавказцев в деле, они быстро понимали, что кавказские солдаты и офицеры представляли из себя нечто особенное. Они отличались настолько, что находящиеся на Кавказе дивизии и полки делились на «кавказские» и «русские»: «русскими» назывались те, которые недавно прибыли из России или попали в регион лишь на небольшой период. В ходу был термин «старый кавказец», не имевший никакого отношения к народностям Кавказа. И когда командование ОКК поняло, что направлять в горные экспедиции одни русские полки просто опасно, поскольку «весьма понятная неопытность этих войск подвергала их потерям и неудачам, которых кавказские полки умели осторожно и ловко избегать», экспедиционные отряды стали формироваться смешанными.
С Добровым, как и с Паскевичем и со всеми другими, быстро произошло то же самое, но пока …
Следующей «неуставной» неожиданностью для «русского» Доброва явилось то, что принимать полк по настоящему-то было не у кого.
По факту сдачу осуществлял майор Чеботкевич. Но сам он в свою очередь ни у кого полк не принимал, а обязанности и.о. комполка – или как там в то время это называлось – исполнял постольку, поскольку назначенный год назад Паскевичем полковник Андроников, сам еще не окончивший приемку полка от Раевского, так ее и не закончил и вообще оставил армию после того, как узнал о назначении на его место Доброва.
Так что взаимодействовал Добров с Чеботкевичем, вопросы задавал ему же, а по бумагам принимал дела у Раевского, уже почти год не имевшего отношения к полку и почти год как уехавшего с Кавказа вообще.
Такая ситуация явилась «отголоском декабрьских событий 1825 года: в столицу поступил донос, что Раевский держит себя на товарищеской ноге с сосланными и разжалованными, что у других полковых командиров они не бывали, но у командира Нижегородского драгунского полка полковника Раевского они постоянно принимались радушно – и по высочайшему повелению было назначено следствие». Паскевич при этом, докладывая о положенном бдении за сосланными в Кавказский корпус декабристами, добавлял, что «по множеству здесь людей сего рода, главное, чтобы они не имели прибежища в лицах высшего звания. В сем отношении удаление отсюда генерал-майора Раевского есть полезно».
И хотя «Государь в конечном итоге обвинил Раевского только в нарушении порядка службы, приказал сделать ему строжайший выговор и поместить на семь дней под домашний арест», но с Кавказа он был удален и переведен на службу в Россию. И то ли так совпало, то ли было решено дать Раевскому покинуть действующую армию и уехать с Кавказа под каким-либо благовидным предлогом – ведь еще в 1826-м году следствием официально было признано, что Раевский к заговору причастен не был – но летом 1829 г. он подал рапорт об отпуске ввиду начавшейся болезни.
Паскевич на рапорт отреагировал положительно и очень оперативно.
Но ситуация с Раевским могла выйти боком и самому Паскевичу: тень подозрения могла пасть и на него, человека, пользовавшегося безграничным Высочайшим доверием: в доносе были сделаны и обобщающие выводы о том, что «декабристы на Кавказе пользуются слишком большой свободою и разными послаблениями, неприличными их солдатскому положению, что от них не требуется должной субординации, и офицеры обращаются с ними без претензий».
Обвинить его в панибратстве с декабристами конечно было нельзя, а вот в недостаточной бдительности, сочувствии и некотором благоволении... Ведь совсем недавно по его представлению Раевскому был дан генеральский чин, совсем недавно он сам писал императору о «крайне полезном на Кавказе по своим выдающимся достоинствам» Раевском и докладывал о своем проекте по увеличению в Кавказском корпусе числа кавалерии путем доведения состава Нижегородского полка – этого пристанища разжалованных декабристов – до 10-ти эскадронов. С назначением командиром этого полка, по составу уже равного бригаде, все того же Раевского.
А если бы императору еще стало известно, что сам Паскевич во время боевых действий, в своей походной палатке в лагере под Карсом распивал шампанское с разжалованными Пущиным, Коновницыным и Дороховым? Особого криминала в этом не было: Пущин в своих Записках писал, что главком хотел обогреть их, вернувшихся под утро насквозь вымокшими с блестяще выполненного и крайне важного боевого ночного задания, но тем не менее – две бутылки на четверых – как посмотрело бы на это Их Величество?
И несмотря на то, что Паскевич уже «объяснялся» в своем поведении относительно Раевского, что с самого начала его командования Кавказским корпусом «такие люди не спасались от его наблюдения, и что он просил Дибича дать ему другого рода генералов, которые с добрыми правилами соединяли бы и способности, и что не получив их, он должен был действовать теми, какие были, и по их военным действиям и способностям отдавать им справедливость (и здесь он нисколько не кривил душой-ИР)» – тем не менее он решил подстраховаться.
В общем, чтобы не лишиться Высочайшего расположения, Паскевич «бросил заготовленные ходатайства о производстве за отличия в офицеры разжалованных и приказал начальникам частей держать их в должных границах солдатского звания» и был вынужден поддержать строгости в отношении Раевского, как бы к нему не относился. И он потребовал от Андроникова строгого приема полка.
Но в этом Главнокомандующему было оказано явное сознательное противодействие…
Источник: Потто В.А. История 44-го Драгунского Нижегородского полка / сост. В. Потто. - СПб.: типо-лит. Р. Голике, 1892-1908.