Смотрю на портрет Александра Сеславина в Военной галерее Эрмитажа и не могу отделаться от мысли, что меня так и подмывает назвать Александра Никитича «русским д’Артаньяном». Горящий взгляд, гордо вскинутая голова, непревзойдённая военная стать... Впрочем, генерал Сеславин был родом не из Гаскони, а из Ржевского уезда Тверской губернии. Всё остальное вполне объединяло русского воина с отчаянным мушкетёром - и принадлежность к знатному, но обедневшему роду, и доведённая до фанатизма самоотверженность в сражениях, и тягостное прохождение по лестнице воинских чинов.
После Отечественной войны 1812 года портреты Александра Сеславина можно было встретить и в усадьбах провинциальных господ, и на постоялых дворах. Уж не потому ли, что Александр Никитич олицетворял для соотечественников военную удаль, наградой за которую стали больше раны, нежели звания? Не потому ли, что легендарный партизан являл собой пример истинного воинского служения, так официально и недооценённого по достоинству?
Норовистый сын подпоручика
У подпоручика Никиты Степановича Сеславина было в сельце Есёмове двадцать душ крепостных и десять детей. При таком семейном раскладе, обрекающем на вечное безденежье, оставалось только мечтать об образовании для своих наследников. Но обер-офицер Сеславин в 1789 году взял троих сыновей и отправился «на поклон» в Санкт-Петербург. Там после унизительного хождения по государственным инстанциям патриарху семейства удалось определить отпрысков на казённый кошт - в Артиллерийский и Инженерный Шляхетский корпус. Через девять лет учёбы двое из братьев были выпущены по высочайшему приказу императора Павла: «Всемилостивейше производятся Артиллерийского кадетского корпуса кадеты в гвардии артиллерийский батальон в подпоручики: Сеславин 1-й и 2-й…»
Этим «2-м» и был Александр, который потом всю жизнь поступал так, чтобы его больше никогда не считали вторым.
Не правда ли, красиво звучит: лейб-гвардия конной артиллерии! На самом деле служба так и свелась бы к рутинному казарменному бытию, если бы не войны, которые без устали вела Российская империя. Свою первую награду - орден Святого Иоанна Иерусалимского - Сеславин получил в 1800 году за участие в антинаполеоновских походах. В 1807 году в сражении при Фридланде картечная пуля влетела ему в грудь. Но он выжил, три года потом лечился, проклиная всё на свете, - без походной жизни сходил с ума.
В марте 1810 года отправился добровольцем на войну с турками. При штурме крепости Рущук, где Сеславин командовал батарейной полуротой, турецкая пуля раздробила ему кость правой руки. Опять долгое лечение, после которого лейб-гвардии конной артиллерии капитан Сеславин 2-й был назначен адъютантом к военному министру Барклаю-де-Толли.
Казалось бы, сиди себе при штабе и набирай очки для продвижения по службе. Однако Сеславин не был штабной букашкой. В первые дни вторжения Бонапарта принял участие в арьергардных схватках. За бой у Островно был представлен к чину полковника, но так и не получил. А за отличие под Смоленском его наградили Золотой саблей с надписью: «За храбрость», но в звании всё равно не повысили.
Когда началась битва при Бородино, Сеславин в разгар сражения попал на Курганную высоту, вошедшую в историю как батарея Раевского. Он возглавил одну из русских колонн в знаменитой контратаке генерала Алексея Ермолова, который выбил французов с высоты. За «отличную храбрость и мужество» был награждён орденом Святого Георгия 4-й степени.
В Тарутино Сеславин получил приказ главнокомандующего: «Командируетесь, ваше высокоблагородие, с партиею, состоящей из 250 донских казаков войскового старшины Гревцова и 1 эскадрона Сумского гусарского полка, в направлении по дороге от Боровска к Москве, причём имеете в виду действовать более на фланг и тыл неприятельской армии».
Михаил Кутузов, тогда ещё генерал от инфантерии, был наслышан о неуёмном темпераменте Сеславина и решил предоставить ему самое широкое поле для применения боевых талантов - в партизаны. Отряду Сеславина был отведён участок между Смоленской и Калужской дорогами.
«Истребление на прах»
Помните у Льва Толстого в великом романе «Война и мир»: «Дубина народной войны поднялась со всей своей грозной и величественной силой и, не спрашивая ничьих вкусов и правил, с глупой простотой, но с целесообразностью, не разбирая ничего, поднималась, опускалась и гвоздила французов до тех пор, пока не погибло всё нашествие»?
Но вот незадача: в противостоянии с Наполеоном никакой «народной войны» не происходило. С «нашествием двунадесяти языков» сражалась только русская армия, в составе которой были и те, кого называли партизанами. В 1812 году этот термин считался исключительно военным и не имел ничего общего с придуманными позднее романовскими пропагандистами отрядами крестьян, якобы воюющими топорами и вилами с захватчиками. Все размноженные после Отечественной войны 1812 года истории о «геройских героях» типа вдовы-старостихи Василисы Кожиной документального подтверждения не имеют.
Партизанами называли военных из состава так называемых «партий» - летучих отрядов для действий в тылу противника. И не стоит приписывать инициативу по созданию партизан Кутузову. Первые партизаны начали рейды по тылам французов ещё за месяц до его появления во главе армии.
Формировались «партии» только из регулярной кавалерии и казаков. Каждая из таких команд «шалила» по тылам противника, выполняя задание командования. Позволялась и инициатива, когда для неё подворачивалась оказия. Летучие отряды вели разведку, разбивали тыловые гарнизоны, перехватывали курьеров, налетали на обозы с провиантом, но главное - разрывали коммуникации Великой армии, растянувшиеся от границы более чем на тысячу километров. В наши времена этих крутых ребят назвали бы спецназом.
Первым партизаном называют Дениса Давыдова. Но это неверно. Первая «партия» была создана ещё в июле 1812 года приказом военного министра Михаила Барклая-де-Толли, а возглавил этот особый кавалерийский отряд генерал Фердинанд Винценгероде. Именно он, а не герой воспетого в кино «эскадрона гусар летучих» Давыдов. Однако не станем подвергать сомнению боевые достоинства гусара-поэта. Скажем только, что у него было немало конкурентов по партизанской славе, и один из них - Александр Сеславин.
Он действовал порой в союзе с отрядом другого легендарного Александра - Фигнера. Два партизанских отряда отправились под село Фоминское (сегодня - Наро-Фоминск), где были сосредоточены немалые силы противника. Перейдя через реку Нару, Сеславин оставил своих солдат в лесу, а сам прокрался к Калужской дороге. Влез на дерево и увидел, что она темна от колонн наполеоновских войск: «Я стоял на дереве, когда открыл движение французской армии, которая тянулась у ног моих, где находился сам Наполеон в карете...»
Велико было у Сеславина, как вспоминал он потом, желание разрядить пистолет в голову в треуголке, но партизан не стал бездумно рисковать в попытках повернуть ход истории, а вернулся в отряд и дал своим бойцам указание взять языков: «Несколько человек отделилось от опушки леса и дороги, были захвачены и доставлены светлейшему в удостоверении в таком важном для России открытии, решающем судьбу Отечества, Европы и самого Наполеона».
Так русские узнали, что Бонапарт ушёл из Москвы по Калужской дороге и направляется на юг. Благодаря донесению Сеславина французов перехватили у Малоярославца и выдавили на разорённую ими ещё при наступлении Старую Смоленскую дорогу.
Впрочем, каждый из командиров партизан был по-своему замечателен. Рубака и поэт Денис Давыдов, диверсант и разведчик-полиглот Александр Фигнер, «отважный и неутомимый» Адам Ожаровский, мстивший за отца, казнённого в Польше, Сеславин же был поистине народным героем. Про него, близкого солдатам, слагались песни: «Вот наш Георгий храбрый на белом коне…».
Но так получалось, что подвиги «партии» Александра Никитича позднее приписывались хроникёрами другим отрядам. Например, Сеславин освободил в ноябре 1812 года город Борисов, где захватил до трёх тысяч солдат противника, а подвиг был позднее приписан поначалу Денису Давыдову, потом - казачьему атаману Матвею Платову. Почему подобное происходило? Не потому ли, что Сеславин, по воспоминаниям современников, был остёр на язык и частенько без пиетета отзывался об указаниях с армейских верхов? Как известно, и на походных биваках случаются любопытные уши…
Награды и ограды
В бою за Вильно, где отряд Сеславина первым ворвался в город, Александра Никитича в очередной раз тяжело ранили, на этот раз - пулей в левую руку с раздроблением кости. «За отличные подвиги» его наконец произвели в полковники. Но другие командиры, тоже не жалевшие своей крови в баталиях, к этому этапу войны уже стали генералами. Разве не обидно?..
Стало известно, что маршевая колонна из выздоровевших французских солдат и из тех, что были в резерве, отстала от основных сил отступающей Великой армии и направляется к российской границе. Всего в колонне из корпуса маршала Луи Бараге д’Илье было до 5000 штыков. Однако шли они не компактно, а тремя группами. Давыдов, Фигнер и Сеславин решили ударить по врагу. Впрочем, партизаны понимали, что нуждаются в подкреплении, и отправили вестового к генералу Василию Орлову-Денисову с предложением присоединиться к ним.
У генерала Пьера-Франсуа Ожеро, который командовал одной из групп (не путать его с братом - маршалом Жаном-Пьером Ожеро), было численное преимущество и четыре орудия. Если учесть, что соединённая группа партизан в 1300 человек имела всего два орудия, силы были бы неравными, если бы не подход Орлова-Денисова. Однако Ожеро не оценил обстановку и даже не выставил боевое охранение.
Не буду углубляться в детали боя у деревни Ляхово, длившего весь день. Партизаны переиграли французскую армию во всём - и в тактике. В результате генерал Ожеро переоценил численность русских и, растерявшись, принял предложение о сдаче. Убитых у неприятеля оказалось 2500 человек, половина состава дивизии Луи Бараге д’Илье. У русских же лишь два десятка раненых и ни одного погибшего.
В контексте всей войны 1812 года эта, казалось бы, незначительная битва не сыграла большой роли. Но «пощёчина» оказалась чрезвычайно болезненной. Вот что написал в мемуарах адъютант Наполеона генерал Арман де Коленкур: «Генерал Ожеро со своими войсками численностью свыше двух тысяч человек сдался русскому авангарду, более половины которого он сам взял бы в плен, если бы только вспомнил, какое имя он носит. Эта неудача не только лишила нас необходимого подкрепления свежими войсками, но и ободрила неприятеля, который, несмотря на бедствия и лишения, испытываемые нашими ослабевшими солдатами, ещё не привык к таким успехам».
Врал маркиз де Коленкур! Русские уже научились бить французов. Так, в «партии» Сеславина солдаты закрепили пушки на санях и появлялись с ними перед французами в самых неожиданных местах. Однажды даже Бонапарта едва не захватили.
5 декабря Наполеон помчался во Францию собирать новое войско. Одной из промежуточных станций его бегства оказался белорусский городок Ошмяны, куда как раз прибыл Сеславин с отрядом. И надо же было императору французов проезжать ровно там, где к дороге подобрались казачьи разъезды. Партизаны никак не ожидали увидеть карету с наполеоновскими вензелями и эскорт. Ринулись вдогонку, проскочили в Ошмяны - а там тьма французов! Крики, стрельба… Партизанам пришлось отступать и встретить на окраине неприятеля залпами с «санных тачанок». Нескладно получилось! Если бы Сеславин знал, что по дороге проедет Наполеон, выехал бы на санях перед ним и дал бы пару залпов…
Александр Никитич в 1813 году догнал после очередного ранения армию уже за границей, командовал передовыми отрядами. За отличие в Лейпцигской Битве народов был пожалован бриллиантовыми украшениями к ордену Святой Анны и, наконец-то, пожалован званием генерал-майора. Потом были сражения в Бриенн, Ла-Ротьер, Фер-Шампенуаз… Подвиги Сеславина в Заграничном походе были отмечены орденом Св. Анны 1-й степени.
С Наполеоном он больше не встречался, но конец его ускорил: в 1814 году отряд Сеславина блокировал подвоз продовольствия в Париж, и город, испуганный возможным голодом, сдался. Конец войне.
…А ран было больше, чем орденов, и Сеславин остался в Европе - лечиться на водах. Вернулся домой в 1820 году и обнаружил, что его забыли и не узнают. Это было ужасно, и Александр Никитич подал прошение об отставке, которую приняли всего через две недели. Правда, подсластили пилюлю: высочайшим приказом присвоили чин генерал-лейтенанта и дали полный пансион с сохранением мундира.
Но существовать без дела старый партизан не умел, в мае 1822 года добился аудиенции у императора. Александр согласился с возвращением его на службу и предложил «состоять при кавалерии». Сеславин расценил это как издёвку и, бросив всё, уехал в родовое Есёмово. Подводить итог своей двадцатилетней военной службе, как он писал, «отдыхая на лаврах, приобретённых в 74 сражениях больших и малых, в которых находился большею частию с первой пули до последней».
И в глуши он поначалу не увял - взялся за план русской военной экспедиции для освобождения Индии от британцев. Отправлял свои разработки в Санкт-Петербург, но это никому не было нужно. Решил усовершенствовать крестьянское хозяйство, выписал из Европы современные машины, но мужики в штыки восприняли эти ветеранские чудачества. Восемнадцать лет продолжалось противостояние барина с крепостными - с поджогами барских мастерских и вызовами в Есёмово полиции. Закончилось всё тем, что у Сеславина осталось лишь три работоспособных крестьянских двора.
Всеми позабытый, он жил на армейский пансион, никуда не выезжая. Соседи генерала-бирюка избегали: ведь он взял в жёны крепостную девку, а такое дворянским собранием не прощается.
Сеславин скончался 25 апреля 1857 года от апоплексического удара. В день 200-летия Бородинского сражения в центре Ржева ему открыли памятник, на постаменте которого выбили цитату из поэмы Василия Жуковского «Певец во стане русских воинов»:
Сеславин - где ни пролетит
С крылатыми полками,
Там брошен в прах и меч, и щит,
И устлан путь врагами.
Может быть, это и есть главная награда партизанского полководца Александра Сеславина, одного из прославленных генералов 1812 года.