Часть 6. Соседи
Первым, кого они встретили после возвращения, был дед Степан — единственный постоянный житель на их улице, если не считать трёх брошенных домов и одного, где сдавали комнаты гастарбайтерам.
Он появился на пороге на третий день, когда Илья пытался починить протекающую трубу в подвал . Дед Степан был маленьким, сутулым, с жилистыми руками и глазами такого выцветшего голубого цвета, что они казались почти белыми.
Слышал, въехали, — сказал он, не здороваясь. Дом-то чей?
Наш. Мы его купили, ответил Илья, вытирая руки о ветош.
Купили, повторил дед Степан, словно пробуя слово на вкус. А знаете, чей дом то купили?
Риелтор сказала — последняя хозяйка умерла лет тридцать назад. Старая женщина.
Дед Степан хмыкнул. Достал из кармана тулупа кисет, скрутил цигарку, прикурил от спички, которую держал пальцами так, будто она могла его укусить.
Старая, согласился он. Только не последняя.
Илья насторожился.
В смысле?
Дед Степан глубоко затянулся, выпустил дым в промёрзший воздух. Потом кивнул на дом:
В тридцать седьмом здесь жили Черкасовы. Отец, мать и дочка. Катя. Лет семи. Хорошая семья была. Мужик — железнодорожник, барышня — учительница. А потом отца забрали. Ночью. В доме этом сапоги стучали — страшно. Мать с дочкой остались. Ждали. Дочка верила, что папа вернётся. Игрушки его ждали. Солдатиков оловянных ему оставляла.
Он замолчал. Потушил цигарку о подошву валенка.
А мать? Спросил Илья.
Мать не дождалась. Повесилась в гостиной. В том же году. Дочку соседи забрали. А дом с тех пор… — он махнул рукой, как есть, так и стоит. Время от времени кто-нибудь заселялся. Ненадолго. До первой ночи.
А дочка? Илья почувствовал, что голос звучит хрипло. Что с девочкой?
Дед Степан посмотрел на него. Впервые за весь разговор в его глазах появилось что-то живое — и это было предостережение.
Выросла. Уехала. И больше сюда не возвращалась. Хотя лет двадцать назад приезжала. Молодая уже, красивая. Велела дом не трогать. Зачем — не сказала. И с тех пор… он снова махнул рукой, стоит. Ждёт, значит.
Чего ждёт?
Кого, поправил дед Степан. Кого ждёт...
Он ушёл, не попрощавшись, оставив Илью стоять на крыльце с мокрой втряпкой в руках.
Часть 7. Дневник
Алиса на чердаке 5нашла дневник. Она полезла туда, чтобы проверить, не протекает ли крыша перед снегопадом, и наткнулась на старый сундук, обитый жестью. Сундук был закрыт, но замок проржавел насквозь и поддался от одного прикосновения.
Внутри лежали детские вещи. Платьице в горошек, вязаная шапочка с помпоном, сандалии с потёртыми носами. И стопка тетрадей в клетку, перевязанных выцветшей лентой.
Алиса села прямо на пыльный пол чердака и открыла первую тетрадь.
Почерк был детским — крупные, неловкие буквы, которые то и дело вылезали за линии.
«1937 год. 10 ноября.
Папу забрали. Мама плакала всю ночь. Я спросила, когда он вернётся, а она не ответила. Я буду его ждать. Я поставила солдатиков на подоконник, чтобы они видели, когда папа пойдёт по улице. Он увидит их и поймёт, что мы ждём.
1937 год. 15 декабря.
Мама сказала, что папа не вернётся. Я не верю. Он обещал. Он всегда возвращается. Я буду ждать.
1938 год. 3 марта.
Сегодня ночью я слышала, как мама разговаривала с кем-то в гостиной. Я подошла к двери, но она была заперта. Мама говорила тихо-тихо, а потом засмеялась. Она давно не смеялась. Мне стало страшно.
1938 год. 15 апреля.
Мама больше не выходит из своей комнаты. Баба Нюра приносит мне еду и говорит, чтобы я не ходила к маме. Но я всё равно хожу. Мама сидит на кровати и смотрит на стену. Я приношу ей игрушки, но она не играет.
1938 год. 20 мая.
Мама сегодня взяла мою куклу. Ту, с голубыми глазами. Она долго на неё смотрела, а потом сказала: «Катя, ты знаешь, где папа? Папа там, где темно. Ему там страшно». Я забрала куклу и убежала. Мне не нравится, как мама на неё смотрит.
1938 год. 10 июня.
Сегодня ночью я проснулась от того, что кто-то ходил по коридору. Я подумала, что это мама. Вышла. В коридоре никого не было. Но в гостиной горел свет. Я заглянула — там никого. Только на буфете стояли рюмки. И одна была полная. Красного вина. Как кровь.
Я убежала к себе и закрыла дверь на стул.
1938 год. 3 июля.
Сегодня баба Нюра пришла и увела меня. Я не хотела уходить. Я сказала, что я буду ждать папу. Баба Нюра заплакала и сказала: «Жди, дочка, но отсюда уходи». Я взяла с собой только солдатиков и куклу. У куклы выпал глаз, когда я упала. Я не стала её поднимать. Мне было всё равно.
Я больше не вернулась.
Я выросла. Я уехала. Но я всё равно жду».
Последняя запись была сделана не детским, а взрослым, уверенным почерком. И дата стояла совсем другая:
«2005 год. 12 августа.
Я приехала. Дом стоит. Всё так же, как тогда. На комоде моя фотография — мама поставила её перед тем, как… Я не хочу это дописывать.
Я вошла в детскую. Мои игрушки лежат на подоконнике. Солдатики в шеренге. Я их не трогала. Они ждали.
Я не знаю, зачем я приехала. Может быть, чтобы простить. А может быть, чтобы понять.
Я поняла.
Мама не сошла с ума. Она просто не могла больше ждать. Не так, как я.
А я так и не научилась переставать ждать. Жду отца. Жду того, кто войдёт в этот дом и скажет, что всё было не зря.
Я, наверно, не вернусь сюда больше. Не смогу. Но дневник оставлю. Вдруг кто-нибудь найдёт. Вдруг поймёт.
И если вы читаете это — пожалуйста, не выгоняйте нас. Мы не страшные. Мы просто ждём.
Катя».
Алиса закрыла тетрадь. На чердаке было холодно, но она вся горела. В руках она держала не просто дневник — она держала ключ.
Часть 8. Разговор
Вечером они сидели на кухне. Илья заварил крепкий чай, Алиса поставила на стол дневник.
Ты знаешь, надо поговорить с ней, — сказала Алиса.
Илья отставил кружку.
С кем?
С Катей. С той, на фотографии.
Алис, ты слышишь себя? Мы хотим поговорить с фотографией?
Она не фотография, Алиса говорила ровно, спокойно, как человек, который уже всё решил. Она — хозяйка. Она ждёт. Тридцать лет никто не жил в этом доме, потому что все чувствовали — здесь кто-то есть. А мы остались. И она нас не выгнала. Она пугала, да. Но не выгнала. Потому что ей нужно, чтобы мы поняли.
Поняли что?
Что она не злая. Просто… застряла.
Илья молчал долго. Потом спросил:
И как ты предлагаешь с ней поговорить?
Пойду в гостиную. Сяду. И поговорю.
Одна?
С тобой, если хочешь. Но лучше одной. Она боится. И пугает, когда страшно ей самой.
Илья хотел возразить, но не нашёл слов. Потому что в глубине души он понимал: Алиса права.
Они вошли в гостиную в одиннадцать вечера. Илья зажёг свечи — электричество выключили намеренно, чтобы не спугнуть. Буфет с рюмками стоял в углу, на комоде — фотография в серебряной рамке. Женщина и девочка смотрели на них из своего застывшего времени.
Алиса села в кресло напротив комода. Илья остался у двери.
Здравствуй, Катя, сказала Алиса. Или как тебя называть? Екатерина Сергеевна? По фотографии ты уже взрослая.
Тишина. В доме потрескивали половицы.
Мы прочитали твой дневник, продолжила Алиса. И я хочу сказать тебе кое-что.
Она замолчала. Собралась с мыслями.
Твой папа не вернулся. Это правда. И это несправедливо. И это больно. Ты ждала его всю жизнь, и он не пришёл. А твоя мама… она не смогла ждать. Она сдалась. Но ты — ты выдержала. Ты выросла. Ты уехала. Ты сделала свою жизнь. И это — огромная сила. Не надо ждать больше. Понимаешь? Всё, что ты ждала, уже случилось. Ты стала сильной. Ты стала свободной. А дом… дом — это просто дом. Он не должен держать тебя.
В гостиной стало холодно. Илья почувствовал, как волосы на руках встали дыбом. Свечи дрогнули, хотя сквозняка не было.
А потом он услышал. Тихий, едва различимый звук. Как будто кто-то плакал. Не истерично, не громко — а так, как плачут, когда слёз уже нет, а боль осталась.
Отпусти, сказала Алиса. Ты можешь отпустить. И папу, и маму, и этот дом. Они не держат тебя. Это ты держишь их.
Звук стих.
И вдруг — отчётливо, ясно Алиса услышала в своей голове голос. Не слова даже, а чувство. Огромное, всеобъемлющее: «А если я их отпущу, они исчезнут?»
Нет, ответила Алиса вслух. Они не исчезнут. Они всегда будут с тобой. Но ты перестанешь быть тенью. Ты станешь собой. Живой.
Свечи дрогнули снова. И в этот раз словно вздох облегчения.
Фотография на комоде шевельнулась. Илья сжал кулаки, готовый к чему угодно, но рамка просто… изменилась. Женщина и девочка на снимке теперь улыбались. Обычной, человеческой улыбкой. Не вымученной, не застывшей — настоящей.
А потом воздух в гостиной стал легче. Тот плотный, спрессованный запах времени, который висел здесь с первого дня, вдруг растворился. Стало пахнуть деревом, пылью и — едва уловимо — весной. Хотя за окном был декабрь.
Алиса сидела в кресле, глядя на фотографию, и у неё по щекам текли слёзы.
Илья подошёл к ней, обнял. Она была холодная, как лёд.
Всё хорошо, прошептала она. Она ушла. Катя… она ушла. Наконец-то.
Часть 9. Новое
Утром они проснулись в спальне — в той самой, с латунной кроватью. Окно было закрыто, в комнате пахло свежим бельём и кофе, который Илья сварил, пока Алиса спала.
Она спустилась на кухню, чувствуя странную лёгкость. Дом больше не давил. Он молчал спокойной, уютной тишиной, как старый человек, который наконец-то выспался.
Слушай, сказал Илья, когда она села за стол. Я сегодня ночью… это странно… но мне приснилась девочка. Лет семи. Она стояла в дверях спальни и держала оловянного солдатика. Сказала: «Спасибо, что поговорили с моей мамой. Она теперь не плачет». И ушла.
Алиса положила ложку.
Мне тоже она приснилась. Только у неё в руках был пупс. С двумя глазами. Она сказала: «Я теперь могу играть. Мне больше не надо ждать».
Они помолчали.
Странный у нас ремонт, сказал Илья, пытаясь разрядить атмосферу. Покрасили одну стену в спальне, трубу в подвале не починили, зато с привидением поговорили.
Зато теперь можно спокойно делать всё остальное, улыбнулась Алиса.
Она встала, подошла к комоду в гостиной. Фотография всё так же стояла в серебряной рамке. Но теперь на ней была только женщина. Молодая, красивая, с тёмными глазами. Она улыбалась — той самой улыбкой, которую Алиса видела вчера.
Рядом с рамкой кто-то оставил маленького оловянного солдатика. Алиса не стала его убирать. Доброе утро, сказала она, проходя мимо.
И ей показалось, что солнечный луч, упавший на фотографию, сверкнул ярче.
Часть 10. Имя
После той ночи, когда дом выдохнул и стал просто домом, прошло две недели. Илья доделал трубу в подвале, Алиса начала отдирать старые обои в гостиной. Жизнь входила в мирное русло — с утренним кофе, скрипом половиц, который теперь казался уютным, и вечерними посиделками у печки, которую они наконец-то растопили.
Но шкатулка с письмами, найденная в цветнике, не давала покоя.
Она жива, сказала Алиса однажды вечером, перебирая пожелтевшие конверты. В дневнике она писала, что приезжала в 2005-м. Это было двадцать лет назад. Ей тогда было… она прикинула в уме, — лет семьдесят пять. Если она жива, сейчас ей около девяноста пяти.
Или её уже нет, осторожно заметил Илья.
Или уже нет, согласилась Алиса. Но мы должны попробовать. Представь: она всю жизнь ждала отца, думала, что он её бросил, что мать не выдержала, что она одна. А здесь — письма. Он писал ей. Он любил её. Она должна это знать.
Илья молчал. Он уже знал этот тон — Алиса не отступит.
С чего начнём? — спросил он.
Первым делом они пересмотрели все документы, которые получили при покупке дома. Дом числился за «Черкасовой Анной Сергеевной, 1910 г.р.», которая значилась умершей в 1938году. Но последняя хозяйка, продавшая дом через риелтора, была другой — женщина с совсем другой фамилией.
Илья нашёл договор купли-продажи. Продавец: Черкасова (в замужестве Соболева) Екатерина Сергеевна.
Вот она, сказал он, ткнув пальцем в строчку. Катя.
В договоре был указан паспорт, но старый, выданный ещё в 90-х. Номер серии и паспорта сохранился, адрес прописки был — тот самый дом, в котором они сейчас сидели. Но в графе «место жительства» стояло: г. Санкт-Петербург, без указания конкретного адреса.
- Дохлый номер, вздохнул Илья.
Нет, Алиса уже открыла ноутбук. Если она меняла фамилию и получала новый паспорт в 2000-х, старые данные могли привязаться к новым. Нужно искать Соболеву Екатерину Сергеевну, примерно 1930 года рождения. Или её родственников.
Они потратили три вечера. Алиса рылась в соцсетях, Илья обзванивал знакомых юристов и риелторов. Дед Степан, когда они спросили его, помнил только, что «Катя уехала в Ленинград, выучилась на врача, и больше про неё ничего не было слышно».
На четвёртый день удача улыбнулась.
Слушай, Алиса развернула ноутбук к Илье. Я нашла в городском архиве упоминание: Соболева Екатерина Сергеевна, 1931 года рождения, работала в поликлинике № 24 на Васильевском острове с 1955 по 1995 год. Ветеран труда. Награждена медалью «За доблестный труд».
Это она?
Скорее всего. Год рождения совпадает. В 1937-м, когда отца забрали, ей было шесть лет. В дневнике она писала, что ей семь — но дети часто путают возраст. А потом, смотри: в 1955-м она уже взрослая, работает врачом. Значит, успела выучиться. И фамилия Соболева — значит, вышла замуж.
Есть какие-то данные о родственниках?
Нет, но я нашла одну зацепку. В 2010 году в местной газете была статья о ветеранах. Её интервью. Она рассказывала, как начинала работать в блокадном Ленинграде санитаркой, ещё подростком. Там есть строчка: «Я часто приезжаю в родной город, но в свой дом не захожу. Слишком много воспоминаний». И всё.
Газета местная. Может, кто-то из редакции знает, как её найти?
Алиса покачала головой:
Газета закрылась в 2015-м. Но я позвонила в совет ветеранов Василеостровского района. Они сказали, что Соболева Екатерина Сергеевна числится в их списках, но последний раз была на мероприятиях лет десять назад. Предположительно, живёт с дочерью.
С дочерью? Илья поднял бровь. Значит есть дочь?
Есть. Её зовут Соболева Анна Владимировна. Примерно 1960 года рождения. И она — заведующая отделением в той самой поликлинике № 24.
Работает там же, где мать. Это уже адрес.
Адреса нет. Но поликлиника есть. И имя есть.
Илья посмотрел на часы. Было десять утра.
Едем, — сказал он.
Продолжение следует...