В предшествующей главе мы рассмотрели попытку Османской империи выйти из системного кризиса, который охватил её к началу XIX века: продолжительную кампанию преобразований, известную как Танзимат. Не приходится сомневаться, что реформы султанов Махмуда II и Абдул-Меджида I были необходимы стране. Танзимат позволил государству османов сохраниться на карте мира, запустил процесс глубокой и в целом благотворной перестройки старого традиционного общества империи. Вместе с тем, автор убеждён, что именно направленные на модернизацию преобразования Высокой Порты внесли мощный, а то и решающий вклад в рост национально-освободительных стремлений славянских народов Балкан.
Невозможно, однако, предметно рассуждать на эту тему, предварительно не отступив чуть назад в эпоху, предшествующую преобразованиям середины XIX столетия. Так, процесс воссоздания сербской государственности стартовал ещё в начале века - и его никак нельзя оставить за скобками. Корни же многих тенденций, ярко проявившихся позднее, лежат в ещё более ранних временах.
Наглядным примером здесь выступает Черногория. Динарский хребет тянется вдоль большей части западного побережья Балканского полуострова, достигая наибольшей высоты в своей южной оконечности возле Скадарского озера. Издревле тамошние крутые скалы служили местом убежища, куда плохо знающему нрав здешних гор врагу было соваться рискованно и накладно. Уже в тяжелую годину османского завоевания в южные Динары бежали те, кто не желал подчиняться захватчикам. Теоретически с 1415 эти земли входили в османский Албанский санджак, но на деле власть сидящего во Влёре бея над горными районами была весьма условной. А вскоре она оказалась подточена и в других местах. В 1432 начинается Первое албанское восстание. Окончившееся неудачей, оно дало противникам османов ценный опыт. В 1443 новый мятеж возглавил Георгий Кастриоти, известный как Скандербег. Он продержался против натиска Порты до самой своей смерти от малярии в 1468. После неё на долгие века юг Динарского хребта оказывается под османских владычеством. С 1513 года данная территория входит в состав Черногорского санджака.
Хозяйствовать на отрогах Динар всегда было непросто. Власти империи почти не выделяли в Черногории участки-тимары, поскольку понимали, что потенциальные помещики просто не сумеют получить с них достаточно средств для исполнения своих военно-служебных обязанностей. Исключение составило лишь несколько равнинных территорий по берегам Скадарского озера. Юридически черногорская земля считалась султанским хасом. Практически власть халифа и падишаха растворялась и сходила на нет, стоило только углубиться в скальный массив. Скотоводческие общины Черногории коллективно выплачивали причитающийся налог, а в остальном жили сами по себе. Члены задруги - большой патриархальной семьи-клана вели коллективное хозяйство. Иногда такие вот роды объединялись между собой в племена-федерации. Но чаще враждовали. Ещё при Скандербеге и раньше горы приняли больше стремящихся спрятаться людей, чем могли прокормить - по крайней мере с учётом примитивных технологий местных обитателей и, как следствие, их очень низкой производительности труда. Нехватка пригодной для хозяйственной деятельности земли и другие причины регулярно приводили к вооружённым столкновениям между задругами. Эти ожесточённые схватки выковали своеобразный боевитый и стойкий характер черногорцев. А ещё поспособствовали появлению отрядов лихих молодцев, которые с радостью променяли тяжелый мирный труд на изменчивую воинскую удачу.
Состав таких групп был пёстрым: люди, навсегда покинувшие свою задругу по собственному выбору, беглецы, прячущиеся от кровников из другого клана, просто дерзкие юнцы, для которых это выступало своего рода инициацией. Много сходств можно найти, сравнивая обычаи старой Черногории и Кавказа. В том и другом случае предводители вооруженных ватаг быстро убедились: вместо бесплодных распрей в своей среде гораздо выгоднее налетать на «мягкотелых» равнинников, внезапно спускаясь с гор и столь же стремительно уходя обратно с добычей. Османы считали подобные нападения обычным разбоем - и были во многом правы. С другой стороны даже в дремучем XVI веке среди отрядов горцев существовал специфический волелюбивый дух, неотъемлемой частью которого являлась концепция продолжающегося сопротивления иноверным завоевателям во славу христианства. Балканские славяне - и не только в Черногории - переняли турецкое слово «çete», означающее в переводе «банда», чтобы с гордостью поименовать им целый жизненный уклад, отголоски которого будут играть огромную роль в судьбе полуострова даже в XX столетии.
В среде черногорских чет шло непрерывное коловращение. Одни вожди постоянно сменяли других. Кнезы, воеводы, сердари -эти лидеры именовали себя по-разному, но общей чертой было то, что вся их власть зиждилась на доходах от насильственной экспроприации чужого имущества. Экономические основы для появления устойчивой наследственной знати отсутствовали. С годами четы надстроились вторым ярусом поверх системы задруг, породив нечто, напоминающее переходные формы от родоплеменной демократии к раннему феодализму. Князь с дружиной собирал небольшой налог с представляемых старейшинами крестьян, обеспечивая им защиту, верша суд, но в остальном практически не занимаясь администрированием и управлением в собственном смысле. Крайне архаичное устройство социума вытекало из ничтожности прибавочного продукта, а говоря по-простому - бедности. Она же служила для Черногории лучшей защитой, чем самые крутые южнодинарские перевалы. Своевольная область (стоит добавить, крохотная - исходная черногорская территория меньше современного государства примерно в десять раз) была для османских властей тем самым Неуловимым Джо из анекдота. Никто и не искал с ним встречи.
Ущерб, наносимый четами хозяйству прилегающей к горам местности, радикально уступал расходам, которые пришлось бы понести ради полного искоренения разбойников и замирения края. Сугубо местных сил санджак-бея для такой операции могло не хватить, а обращаться в Стамбул за подкреплениями означало предстать перед Портой в сомнительном свете. Даже продажа всех уцелевших черногорцев в рабство едва ли окупила бы массовую переброску тех же янычар для масштабной карательной акции. Вдобавок, Черногория XVI-XVII веков никогда официально и открыто не противопоставляла себя империи. Подати выплачивались, султанский авторитет не оспаривался. А что шалят по северным берегам Скадарского озера - так где, скажите, в стране окончательно победили преступность?
С середины XVII столетия в Черногории пытаются действовать венецианские агенты, склоняя региональные элиты к более решительным шагам и союзу с Республикой святого Марка. Отвечают им уклончиво. Черногорцы хотели бы контрабандно приторговывать с Венецией, не возражали бы, чтобы дипломаты Жемчужины Адриатики периодически отстаивали их интересы в Стамбуле. Но вот умирать за венецианцев никто желанием не горел. В 1648 Збор Черногории вроде как постановил принять её под протекторат Венеции на определённых условиях. Однако из-за неудач венецианцев в Кандийской войне этот акт реального воплощения так и не получил. Только в Великую Турецкую войну черногорцы действительно поднялись и всерьёз выступили заодно со Священной лигой. Сражения шли с переменным успехом. В полевых баталиях османы одерживали верх. Так скадарский паша разгромил противника в деле у Вртельской в 1685. Но попытки бея двинуться дальше в горы стоили его войску большой крови, а когда Венеция сумела прислать на подмогу отряд своих бойцов, османское наступление и вовсе застопорилось.
Главной целью скадарского паши являлся Цетинский монастырь. Религия в Черногории занимала особое место. С одной стороны общая вера выступала редким, а потому ценным фактором сплочения задруг с их противоречивыми интересами и застарелыми обидами. С другой же черногорцы в той мере, в какой они взаимодействовали с империей, были частью православного Рум-миллета. Из-за специфики Черногории тамошние митрополиты не стеснялись держать собственные отряды-четы и даже лично носить оружие. Светское переплеталось с духовным весьма причудливым образом. Митрополит Цетинский Данило Петрович Негош был рождён в семье воеводы Степана Петровича и позиционировал себя в зависимости от обстоятельств и нужды то как церковного владыку, то как вождя-кнеза.
Став митрополитом в 1700 году, Негош за время своей деятельности в сане принял решения, предопределившие будущее Черногории. Во-первых, он попытался позиционировать свою родину в качестве субъекта международного права. Большую роль здесь сыграла Россия. В преддверии своего Прутского похода 1711 года Пётр Великий разослал балканским славянам грамоты, призывающие их отказать в повиновении Порте. В целом отклик на них оказался слабее, чем он ожидал, однако митрополит Цетинский отозвался. Неудача военных предприятий Петра оставила черногорцев один на один с грозной опасностью. В 1712 они чудом смогли остановить войско Ахмет-паши численностью в 50 000 человек, однако разгневанные центральные власти вознамерились послать в южные Динары уже 120 000 бойцов - в несколько раз больше, чем всё взрослое население непокорного горного края. Султан показательно сжег Цетинье, казнил 37 черногорских воевод, однако сам Данило Негош сумел скрыться с верными людьми в пещерах, пересидеть там опасность, а затем выйти после заключения комплексного русско-османского соглашения, где Пётр к своей чести не забыл о Черногории. Помимо прочего, русский царь выделил деньги на восстановление разрушенных церквей, а также 160 золотых медалей для отличившихся храбрецов . Но, что куда важнее, отныне и впредь более не прерывались русско-черногорские дипломатические отношения. Маленькая и, говоря прямо, нищая земля получила могущественного заступника. Духовный сан главы Черногории позволял обходить некоторые формально-юридические вопросы, способные вызвать осложнения в Стамбуле. Считалось, что митрополит поддерживает каноническое общение с русским православием, но на деле все всё понимали. Принципиальность и смелость Негоша, проявленные им в тёмный час османского нашествия, окупились сторицей.
Другой победой митрополита, одержанной во многом благодаря его резко возросшему из-за контактов с Россией личному авторитету, стало учреждение первого общечерногорского суда. Созданный в 1713, он сохранял в себе много традиционных элементов. Так, в него на правах присяжных входило 12 старейшин, посылаемых черногорскими племенами. Однако, как бы то ни было, под юрисдикцию нового органа владыки Даниила подпала вся территория Черногории. Суд рассматривал весьма широкий круг вопросов. К исходу первого десятилетия его существования он получил право на конфискацию имущества преступников, а своего рода шерифы митрополита стали считаться представителями власти, способными требовать претворения в жизнь вынесенных приговоров или же выдачи виновных в любых задругах и четах.
Наконец, опираясь на достижения на международной арене и во внутренней политике, Данило Негош сумел основать устойчивую династию. Новым митрополитом после смерти отца в 1735 был избран его сын. Савва II Петрович-Негош жил и правил долго, подобно родителю очень любопытно соединяя в себе духовный статус со светскими приёмами. Забегая вперёд, только в 1852 черногорские правители покончат с двойственностью и официально примут княжеский титул.
Вообще в черногорской истории много сюжетов, которые внешнему наблюдателю кажутся экстравагантными. Хотя в экономическом плане львиная доля внешнеторговых контактов, в целом немногочисленных и спорадических, приходилась на Венецию, политические и культурно-религиозные устремления Черногории тяготели к России. На фоне умножающихся связей с нашей страной в 1766 на черногорской земле появляется некий Степан Малый, вскоре объявивший, что в действительности он является… чудесным образом спасшимся и скрывшимся на Балканах русским императором Петром III! Истинное происхождение самозванца неизвестно. Родным языком лже-Петра, судя по всему, был сербохорватский. Помимо него Степан Малый знал также турецкий, итальянский, французский и, вероятно, немного понимал по-русски. При всей комичности внезапного появления свергнутого императора Всероссийского в заштатной Черногории (несерьёзность его претензий была столь очевидна, что они даже не повлияли на взаимодействия Цетинье и Петербурга, где вроде как правила сбросившая мужа с трона «узурпаторша»), для черногорской истории фальшивый Пётр стал важной фигурой. Даровитый и ловкий, он на одном только нахрапе в сочетании с устоявшимися в черногорском обществе представлениями о величии России сумел добиться высшей власти, временно подмяв под себя даже митрополита Савву.
В рамках настоящей работы у нас нет возможности подробно осветить правление и попытки реформ Степана Малого. Скорее его авантюра служит иллюстрацией двух аспектов, характеризующих статус Черногории в XVIII. Во-первых, сам успех самозванца свидетельствует о недоразвитости черногорской общественной жизни и неустойчивости вертикали власти. В южных Динарах не нашлось ни крепко стоящей на ногах знати, способной остановить дерзкого выскочку, ни образованного слоя, который растолковал бы местным жителям абсурдность его появления. Во-вторых, готовность потенциально заинтересованных в происходящем крупных игроков, таких как Россия или Порта, смотреть на всё сквозь пальцы, доказывает, сколь малозначительной величиной по мнению их элит являлась Черногория. Екатерина ни секунды не боялась внезапно «воскресшего» на Балканах мужа, а Стамбул не пытался как-то разыгрывать данную карту, либо напротив поскорее уничтожить чересчур много на себя берущего Степана. Черногорцы, стоит отдать им должное, были отважными, боевитыми и готовыми стойко переносить лишения людьми. Вместе с тем, надёжнее оружия, скальных круч и потаённых пещер черногорские земли защищала экономика. Войск местных беев для уверенного занятия южной оконечности Динарского хребта не хватало. Для султанского же правительства отправка крупного контингента ударных частей и их длительное расквартирование на месте, без которого партизанщину чет нельзя было искоренить, всегда виделись чрезмерно дорогими в сравнении с возможным выигрышем.
Черногорцы служили источником вдохновения для горячих голов по всему Балканскому полуострову. Их необычный исторический опыт, а в ещё большей степени возникший на его базе обобщённый фольклорный образ заложили основу для многих романтических течений южнославянской интеллигенции во второй половине XIX века, когда Черногорию стали изображать едва ли не новой Спартой. Тем не менее, в реалиях конца XVIII столетия роль черногорского прецедента в национальном пробуждении некогда покоренных османами народов на практике являлась весьма скромной.
Если где и проявлялась значимость Черногории, так это в том, что её автономное развитие было никак не связано с греческим элементом. Засилье фанариотов на всех управленческих позициях Рум-миллета десятилетиями препятствовало появлению сербских и болгарских элит, способных к каким-либо самостоятельным шагам. Что же касается греков, то они очень долго оставались вполне позитивно настроены по отношению к османскому государственному проекту, извлекая из него многие выгоды, а после того, как кризис империи стал очевиден, в известном смысле узурпировали лидерство в борьбе за эмансипацию христианской общины страны. Фанариоты видели всю Румелию, причём в расширительном смысле, как неотъемлемую часть великой ромейско-эллинской державы, которую им следует воссоздать. На новых основах, но, безусловно, при доминировании именно греческой культуры, а главное - уже сложившейся аристократии. Не удивительно, что балканские славяне далеко не всегда сотрудничали и просто позитивно относились к тайным братствам-гетериям, начавшим возникать в последнем десятилетии XVIII века. Порой на фанариотов вовсе смотрели как на «других угнетателей», вполне эквивалентных османам, а в чём-то и худших: сперва пошедших на предательские компромиссы и подчинивших христианскую веру интересам мусульманского султанского двора как руководители миллета, а затем без сожалений изменивших уже Порте, стоило той ослабнуть.
В собственно Греции, а также в Дунайских княжествах, где местные правящие дома часто имели эллинское происхождение, гетерии сделали многое для распространения среди активной части социума стремления к национальному самоопределению и сецессии. Однако у восстановления сербской государственности, на котором нам следует остановиться подробно, был принципиально другой генезис.
На рубеже XVIII-XIX столетий Османская империя предприняла первую попытку модернизации под властью султана Селима III. Главным противником реформ выступал ставший сословием-паразитом янычарский корпус. Помимо столицы, крупные контингенты янычар были расквартированы в приграничье, в частности на территории Смедеревского санджака. В ходе Русско-турецкой войны 1787-1791 австрийский кайзер Иосиф II как союзник Петербурга атаковал османское Подунавье в районе Белграда. Пока габсбургские войска находились в Смедеревском санджаке, с ними взаимодействовали отряды так называемого Сербского фрайкора. Статус последнего был весьма сложным. Фрайкор формировался в австрийском Банате, но значительная доля его личного состава являлась подданными Порты, бежавшими по тем или иным причинам за Дунай. Уже после того, как сербские подразделения оказались на правом берегу великой реки, к ним примкнул ещё целый ряд отрядов-чет и просто индивидуальных добровольцев. Капитан австрийской армии Коча Анджелкович (сам уроженец османской Сербии) пытался создавать на освобожденных территориях местное самоуправление. Охваченная им зона получила название Кочина крайина. Капитан Анджелкович попал в плен уже в 1788 и был мучительно казнён османами за измену, а его начинание оказалось ликвидировано по итогам Систовского мира 1791 между Веной и Стамбулом. Тем не менее, след остался. Среди населения Смедеревского санджака появилась категория людей, обученных современным европейским воинским приёмам, пусть и весьма поверхностно.
Как ни парадоксально, именно на них, вчерашних противников Порты, решил опереться Селим III. После завершения войны янычары приграничья, до которых слухи о преобразованиях султана долетали из столицы в сильно искаженном виде, регулярно и бурно выражали своё недовольство планами монарха-реформатора. Параллельно они «наезжали» на местных владетелей-тимариотов, обвиняя их в неспособности защищать санджак, якобы продемонстрированной в ходе борьбы с австрийцами, и под этим предлогом отбирая земельные наделы. С христианскими простолюдинами янычары часто вели себя просто по-грабительски. Кое-где местное население без всяких санкций сверху стало объединяться, чтобы оказывать им отпор. Селим III желал приструнить янычар приграничья, но разумно считал рискованным организовывать против них крупную военную экспедицию, ослабляя центр перед лицом возможных выступлений других частей янычарского корпуса уже в столице. Ресурсов одних только аристократов Смедеревского санджака и выставляемой ими сипахской кавалерии могло оказаться мало. Наследие фрайкоровцев пришлось весьма кстати. В рамках широкого комплекса реформ низам-и-джедида Селим дал добро на создание сербского вспомогательного корпуса в 15 000 штыков, одновременно повелев отвести (читай изгнать) янычар из Подунавья.
Исходно план султана вроде бы сработал, но затем жизнь внесла в него свои коррективы. Начался Египетский поход Наполеона, и из военно-стратегических соображений в 1799 Селим III разрешил янычарам вернуться в Белград и окрестности. Воспользовавшись этим, последние вскоре совершили в Смедеревском санджаке вооруженный переворот. В 1801 янычары захватили Белград, убили Хаджи Мустафу-пашу, проводившего в жизнь реформы султана, и установили диктатуру четвёрки военачальников — дахий. Стараясь привлечь на свою сторону часть знати, мятежники раздали землю, восстановив старые и создав новые чифтлики. У нелояльных же им тимариотов янычары отобрали полученные от султана наделы. Для крестьян подобный передел собственности привел к неконтролируемому росту податей и барщины. Одновременно в селах с целью непосредственного надзора за населением янычарами строились опорные пункты — ханы, в которых размещались субаши и сеймены, выполнявшие полицейские функции, а в действительности массово занимавшиеся вооруженным рэкетом. Выросли налоги и поборы, была введена торговая монополия. Все эти меры вызывали растущее озлобление у населения, особенно усиливающееся от осознания того факта, что Сербский корпус вполне способен, получив соответствующий приказ, разгромить мятежников.
В 1802 аристократия Смедеревского санджака предприняла попытку, опираясь на сербов, вернуть себе власть. Безуспешно. Действия против янычар в ноябре 1803 санкционировал уже сам султан. Подобно многим ранним соединениям низам-и-джедида, Сербский корпус был довольно аморфным образованием. Для приведение в боеготовое состояние ему требовалась мобилизация солдат и даже офицеров, живущих вне казарм как обычные крестьяне. Общая хаотизация государственного управления в империи и необходимость порой действовать в тайне от янычар, привели к тому, что отряды собирались в партизанско-четническом стиле: группы старались, быстро вооружившись, уходить в леса, а уже затем по возможности объединялись. К подразделениям часто примыкали родственники и друзья бойцов, или просто охочие крестьянские парни, желающие бить ненавистных эксплуататоров. Чёткий централизованный контроль отсутствовал. Вдобавок, реагируя на вызов, янычары превентивно собрали и казнили 70 видных сербов, способных выдвинуться в вожди выступления. Это событие, в свою очередь окончательно воспламенило санджак. 15 февраля 1804 в селе Оршац сумевшие добраться туда сербские соединения объявили о своём намерении немедленно атаковать янычар, не дожидаясь завершения мобилизации своего корпуса, а также избрали командира - «Чёрного» Георгия Петровича.
Предки Карагеогрия были черногорцами из племени Васоевичей, переселившимися в Шумадию, однако сохранившими гордый дух своего скалистого родного края. Лично свободный, но бедный крестьянин, Георгий Петрович в детские и юношеские годы трудился батраком у более зажиточных сербов и османских помещиков. В 1785 Карагеоргий женился на Елене Йованович, хотя её родители были богатыми и не хотели отдавать свою дочь за него замуж. Вскоре после свадьбы Георгий при довольно туманных обстоятельствах убил посягнувшего на честь невесты турка и решил бежать из Сербии. Перебравшись в австрийские владения, он вскоре примкнул к фрайкору, воевал, заслужил чин подофицера, получил по окончании кампании медаль за храбрость и приобрёл ценный боевой и командный опыт. В 1794 служба Карагеоргия закончилась. Австрийцы распустили Сербский фрайкор. Пользуясь готовностью Порты не обращать внимание на прошлое таких, как он, Георгий Петрович, вернулся обратно в Шумадию.
Карагеоргий слыл человеком сильным, суровым и крутым. Своё прозвище «кара», то есть «чёрный», он по некоторым данным получил именно за грозный нрав. Хотя формально у него не было права командовать, оршацский войсковой сбор выдвинул Георгия Петровича как надёжную и волевую личность, а тот крепко ухватил случай за хвост. Обер-ефрейтор Карагеоргий не противопоставлял себя султанской власти и ни словом не поминал о независимости. Исходный набор лозунгов Первого сербского восстания отличался умеренностью. И да, сербам в их атаках против янычар помогали верные Порте османские части. В частности войска бейлербея Боснийского эялета Бекир-паши. Впрочем, Карагеоргий со своими людьми неплохо справлялся и сам. К июню-июлю 1804 янычарские начальники были свергнуты и убиты, а законная власть султана на территории Смедеревского санджака восстановлена. Вместе с тем, уже на этой стадии сербы сочли нужным направить письмо русскому послу в Константинополе Италинскому с прошением о помощи, а также пытались заручиться дипломатической поддержкой Австрии. Стремление закрепить обещанные Портой реформы международными гарантиями в ретроспективе смотрится довольно красноречиво.
Между тем Карагеоргий почувствовал свою силу. Именно верные ему подразделения взяли Белград. Он единолично вершил «чёрный передел», ревизуя земельную политику янычарских вождей, а на деле и куда более ранние решения. Отменяя наиболее ненавистные крестьянским массам повинности и раздавая наделы отличившимся бойцам, Георгий Петрович резко нарастил популярность, закрепил ранее завоеванный на поле брани авторитет. И тогда на фоне пусть узко ограниченного региональными и временными рамками, но всё же полновластия, а также непрерывного рева медных труб, у Карагеоргия рождается идея…
Позднейшая сербская традиция изображает Георгия Петровича великим борцом за независимость и свободу. Действительно Карагеоргий потребовал от султана Селима широкой автономии для Сербии. Вот только едва ли национально-патриотические чувства выступали для Георгия Петровича ведущим мотивом. Без сомнений Карагеоргий чтил сербский этнокультурный код. Как и многие другие шумадийские крестьяне он был твердым приверженцем православия, знал обычаи и традиции предков, наверняка слышал сказания о стародавних временах, когда отважные витязи дрались с османами на Косовом поле, и гордился ими. Однако весь этот набор патриархальных воззрений крайне далёк от осознанного политического национализма. Георгию Петровичу просто негде было усвоить более сложные и высокие ценности. Необразованный селянин Смедеревского санджака, он пожил некоторое время на территории Австрийской империи, но едва ли за свою сравнительно краткую и одновременно насыщенную службу в Сербском фрайкоре Карагеоргий мог соприкоснуться с идейным багажом европейского Просвещения.
Что было к 1804 в его интеллектуальной копилке? Во-первых, батрацкий опыт. Георгий Петрович на своей шкуре изведал тяготы крестьянской доли и тогда же понял всю огромную ценность плодородной земли. Автономия Сербии была средством закрепить тот передел собственности, который с подачи Карагеоргия провели его товарищи после разгрома янычар. Во-вторых, Петрович хорошо знал черногорский четнический уклад. Если в краю его отцов взаимодействие с Портой ограничивается общим выражением лояльности и централизованной выплатой податей через посредничество митрополита, а в целом люди не видят у себя в сёлах ни кадиев, ни помещиков, то почему в Смедеревском санджаке нельзя устроить всё также? Наконец, Карагеоргий видел, что происходит в близлежащих областях Османской империи. Али-паша Янинский в 1803 силой завоевал себе пост сераскира Румелии. Он единолично управлял территорией с населением в сотни тысяч человек (к 1812 - около 1,5 миллионов). Никто, кроме монарха, не смел указывать Али-паше, да и султанские распоряжение тот исполнял выборочно, либо ставя собственные ответные условия. Вот какой автономии желал добиться Георгий Петрович. Янинский правитель, опираясь на вооруженную силу, превратился в самовластного государя во всём, кроме имени. Чем Карагеоргий, за которым теперь никак не меньше 10 000 штыков, хуже албанца?
Георгий Петрович образца первой половины 1800-х не помышлял о самостоятельных сербских властных институтах, не собирался наделять соотечественников правами и свободами на передовой европейский лад. Сочувствуя единоверным и духовно близким шумадийцам, он в первую очередь боролся за лучшее будущее для себя и стремительно превращающейся при Карагеоргии в подобие дружины-четы офицерской старшины Сербского корпуса.
В конце апреля 1805 в урочище Печаны у села Остружница собралась сходка-скупщина, на которой было составлено прошение султану, содержавшее условия сербов: Смедеревский санджак будет блюсти свои обязательства по уплате дани и участию в войнах с врагами империи, а в остальном жить наособицу. Внутреннее устройство автономной Сербии в прошении никак не конкретизировалось, но вполне очевидно, что оно тяготело бы к сочетанию черногорских, а также отчасти янинско-албанских образцов. С Портой довольно долго мирно торговались на предмет деталей возможной сделки. У Селима III хватало более масштабных и серьёзных проблем, чем сербские смуты. Судя по всему, некий компромисс был вполне возможен, но султан-реформатор предпринял необдуманный шаг, который разом испортил всё.
Новая итерация вооруженного конфликта на территории Смедеревского санджака началась с того, что Петрович с соратниками отказались признавать полномочия присланного из Стамбула бея. Селим III отправил в Белград Хафиза-пашу как полномочного переговорщика, призванного ускорить ход дискуссии с сербами-автономистами, видимо не до конца понимая, сколь резкое неприятие покушение на его личную власть вызовет у Карагеоргия. Сербская историография оценивает назначение Портой бея в Смедеревский санджак как первый шаг карательной акции, а всю дипломатическую возню 1804-1805 считает лишь намеренным введением Георгия Петровича в заблуждение коварным султаном. Автору настоящей работы подобная концепция видится как минимум спорной.
Так или иначе, Хафиз-паша, бывший Нишский бей, ведя с собой 15 000 бойцов, то есть только свои собственные силы, попытался в августе 1805 всё-таки вступить в Шумадию. Карагеоргий, преграждая противнику путь вглубь Смедеревского санджка, выдвинулся к селу Иванковец, где занял позиции с примерно 7 000 человек. Сербские силы разделились на две части. Хафиз-паша попытался подкупить командира второго отряда Миленко Стойковича, а когда тот отказался предавать Петровича, перешёл в скоропалительное наступление на укрепленные обороняющимися холмы, где понёс тяжелые потери. Вскоре Карагеоргий ударил османам во фланг, вынуждая последних начать отход. Ретирада превратилась в бегство после того, как под огнём сербской артиллерии погиб Хафиз-паша. Совокупные османские потери составили около 10 000 солдат и офицеров, тогда как у сербов - вдесятеро меньше.
Победа была яркая, но именно по этой причине она оказалась весьма опасна для Сербии. Селим III сознавал непрочность положения империи. Сербское восстание могло послужить спусковым крючком для лавинообразного роста открытого неповиновения Стамбулу, особенно на фоне проявленной при Иванковаце слабости. Вдобавок султан был явно обижен тем, как резко Петрович перешёл от переговоров к насилию. Порта прерывает всякие сношения с сербами - присланной ими в столицу делегации даже пришлось экстренно бежать на корабле в Одессу. Селим официально признаёт Карагеоргия и остальных мятежникам, повелевает бейлербею Румелии Ибрагиму-паше Скутарскому уничтожить бунтовщиков и даже особой фетвой объявляет как халиф священный джихад против возмутившегося и отпавшего от империи санджака. Начинается сбор армии - гораздо более многочисленной и боеспособной, чем воинство Хафеза-паши. Столь жесткая позиция Порты не на шутку обеспокоила сербских вождей. Стараясь подготовиться к османскому вторжению, Петрович консолидирует свою власть над Смедервским санджаком, а также впервые выходит в некоторых местах за его официальные границы. В ноябре 1805 сербы берут Смедерево и примерно тогда же блокируют Белград. Карагеоргий пытается проводить мобилизационные мероприятия.
Едва ли не большие усилия сербская сторона предпринимает в сфере международных отношений, ища себе заступника среди великих держав. В конце ноября 1805 на очередной Народной скупщине было принято решение послать обращение к султану, русскому царю, австрийскому императору и константинопольскому патриарху с просьбой вмешаться и убедить османов отменить запланированный поход. В первую очередь сербы надеются на поддержку России. Петербург действительно относился к ним сочувственно, однако для деятельного вмешательства момент был крайне неподходящий. Вовсю шла Война третьей коалиции. Русская армия выступила на запад, чтобы соединиться с австрийцами, которые успели потерпеть от Наполеона ряд тяжелых поражений. 2 декабря 1805 грянул Аустерлиц. У России просто не было возможности выручить Сербию.
Вместе с тем дела османов тоже шли не особенно гладко. Многие влиятельные беи считали, что приготовления султана избыточны, и подозревали его в намерении, разделавшись с сербами, бросить собранное войско на других противников-сепаратистов, в частности того же Али-пашу Янинского. Губернаторы балканских эялетов совершенно не стремились способствовать укреплению контроля со стороны имперского центра. Селиму III ставили палки в колёса и они, и янычары. Вдобавок новый низам-и-джедид оставался донельзя рыхлой структурой. Как следствие, подготовка к походу двигалась очень медленно. Сербы реорганизовали свою армию, а также, подкупив в столице ряд должностных лиц, вновь восстановили каналы коммуникации с монархом, которого начали осторожно склонять к возобновлению переговорного процесса. Лишь летом османское вторжение всё-таки началось, но столь масштабной, как некогда мыслилось Селиму III, эта кампания быть уже не могла. Россия «развязалась» на западе. Хотя Александр I и не заключил мир с Францией, выход австрийцев из антифранцузского альянса привёл к тому, что фронт, где русские войска могли бы напрямую схлестнуться с Бонапартом, исчез. Как следствие, наша страна получила относительную свободу рук для ведения силовой политики на Балканах. Дополнительно охлаждение отношений между Стамбулом и Петербургом умело провоцировал в интересах своей страны французский посол в Османской империи генерал Себастьяни. В воздухе запахло войной, так что султан должен был экономно распоряжаться своими ресурсами. По совокупности причин против сербов выступило примерно 40 000 бойцов, причём далеко не лучшего качества.
Османы двигались к Шабацу, где держался их гарнизон, а также имелась хорошая переправа через Саву, намереваясь далее идти на Белград. Пользуясь предсказуемостью действий неприятеля, Карагеоргий заранее занял и оборудовал позицию на холме Мишар - командной высоте, откуда хорошо просматривались и простреливались окрестности города. Петрович полагал, что враг непременно должен будет атаковать холм, чтобы уверенно контролировать переправу - и не прогадал. Рисунок битвы при Мишаре во многом напоминает Иванковецкое сражение. Уповая на численное превосходство и напор, османы пошли на штурм сербских укреплений - впрочем, поместная сипахская конница была в принципе неспособна на сложные тактические манёвры. 7000 пехотинцев Карагеоргия сперва держались под ударами неприятеля, затем подались назад. Вроде бы из-за давления врага, но возможно это изначально была военная хитрость. Османы массами втянулись на холм - и неожиданно получили во фланг и тыл контратаку сербской кавалерии, которая заранее укрылась в соседней деревне Жабар. Разделившаяся на 2 отряда конница прорвала строй противника, смела османскую артиллерию и вышла к штаб-квартире Сулейман-паши Скопляка, чем полностью лишила управляемости неприятельское войско. Уцелевшие османы бежали, причём многие утонули в Саве, через которую прежде переправились.
Итоги битвы при Мишаре, продлившейся считая от момента появления Сулеймана-паши у Шабаца с 13 по 15 августа 1806, вызвали в Сербии огромное воодушевление. Примерно в это же время стали сказываться усилия повстанцев, направленные на подготовку новых военных кадров. Люди, которых начали обучать на рубеже 1805-1806, обрели основные необходимые навыки. Прибывая на передовую на фоне мишарского триумфа, новички сходу преодолели неизбежную первую робость и обрели боевой дух, сопоставимый с ветеранами Восстания. Всё перечисленное наглядно проявилось в битве при Делиграде - последнем и крупнейшем сражении данного этапа борьбы. Невзирая на августовское поражение, османы не теряли надежды на успех. Вместо наскока на Белград, султанские войска вознамерились медленно но верно пройти всю Сербию с юга на север, начиная из района Ниша. И вновь сербы прочитали и упредили неприятеля. 3 сентября 1806 в местечке Делиград армию Ибрагима-паши Бушати встретили уже готовые к обороне силы Карагеоргия. 55 000 османов противостояло на сей раз 37 000 сербов. При таком соотношении численности сторон защитники Делиграда не только уверенно отразили яростные, однако неумелые и хаотичные атаки врага, но сами вскоре перешли в решительное контрнаступление. Вытеснив противника с позиций и захватив 9 пушек, Петрович продолжил преследование, разделив свои силы на несколько отрядов. Османы попали в клещи и оказались полностью разгромлены. Потери Ибрагима-паши убитыми и пленными простирались до 30 000 человек. Сербы вновь выдержали ставшую для них доброй традицией десятикратную пропорцию, лишившись примерно 3000 штыков и сабель. Османскому главкому не дожидаясь одобрения Порты пришлось экстренно договариваться с Карагеоргием о перемирии сроком на 6 недель.
Делиградская битва вошла в анналы сербской военной истории, а в целом победные баталии 1805-1806 внесли огромный вклад в восстановление сербами самоуважения и национального достоинства, рост общенародного самосознания. Сочетание энтузиазма масс, успехов на поле брани и благоприятной международной конъюнктуры (скорая война османов с Россией считалась делом почти решенным) позволили вождям Восстания во главе с Петровичем поставить Стамбулу конкретные и в этом отношении куда более жесткие условия, чем полтора года тому назад. Во главе автономной Сербии должен был встать наследственный князь. От его имени и без участия османских кадров организованно собиралась единая пошлина для султана - и на этом обязательства сербов по отношению к Порте в мирное время исчерпывались.
В действительности представитель повстанцев Пётр Ичко сумел в общих чертах оговорить условия мирного соглашения уже в августе 1806, ну а после Делиграда у Селима III просто не осталось выбора. Согласно опубликованному султаном документу, Порта соглашалась вывести оставшиеся войска с территории Смедеревского санджака, кроме символических 500 человек, которых оставили охранять крепости в Белграде, Смедерево, Шабаце и Ужице. Сбор налогов и административное управление на всей территории Сербии передавались местной администрации.
Казалось бы, на этом всё должно было кончиться. Восстание победило. Георгий Петрович мог спокойно и уверенно занять вакантное место князя. Да, всё так. Но, невзирая на объявленную султаном всеобщую амнистию, Карагеоргий не верил в долгосрочный мир с османами. За два неполных года самостоятельного правления бывший австрийский обер-ефрейтор обрёл вкус к самодержавному владычеству, получил немало ценного опыта и серьёзно вырос как политик, начав ориентировать в хитросплетениях общеевропейской дипломатии. Ещё до того, как стала реальностью очередная русско-турецкая война, Петербург вновь скрестил клинки с Парижем. Пруссия решилась примкнуть к новой антифранцузской коалиции. В октябре 1806 Великая армия Наполеона катком понеслась по владениям Гогенцоллернов. Россия поспешила на помощь пруссакам, вновь втравив в борьбу против Бонапарта львиную долю своих наиболее боеспособных войск. Тем не менее, Петербург посчитал себя достаточно сильным, чтобы не менять политическую линию на Балканах. 11 ноября 1806 части генерала Михельсона вступили на территорию Дунайских княжеств. Готовность Российской империи сражаться на двух фронтах разом произвела на Георгия Петровича большое впечатление. Отечественные эмиссары, получившие осенью 1806 возможность открыто работать на территории Сербии, также убеждали Карагеоргия поддержать Россию в схватке с Селимом III. То, что реформы султана вызывают всё более яростное противодействие тех же янычар, тоже не являлось для сербов секретом. Османы продемонстрировали слабость при Делиграде, их государственная машины разваливалась буквально на глазах. По совокупности факторов никогда не страдавший робостью Петрович решил действовать…
14 декабря 1806, игнорируя прежние договорённости с Портой, войска повстанцев под руководством Карагеоргия взяли цитадель Белграда, гарнизон которой, выдержавший прежде годичную осаду, не ожидал удара и быстро капитулировал. Османы проглотили это, и 15 января 1807 султан формально ратифицировал Ичков мир. Тем не менее, противостояние между центральной властью и сербами нарастало. Петрович категорически отказался как вассал Сулеймана направлять какие-либо силы против русских. Остатки османских гарнизонов в Сербии демонстративно выставили отовсюду, где они ещё были.
21 мая 1807 в Белград прибыл уполномоченный представитель Российской империи действительный статский советник Родофиникин. Параллельно к сербским пределам приближался русский отряд генерал-майора Исаева. Численность его была весьма скромная - 1 000 штыков, так что в практическом смысле погоды он не делал. Однако сам факт появления Исаева сыграл колоссальную символическую роль. 29 мая 1807 янычары в Стамбуле свергают Селима III. На фоне вызванного этим событием хаоса переход сербов на сторону России проходит без каких-либо проблем. 17 июня Исаев соединяется с сербскими частями и совместно с ними осаждает османскую крепость Неготин. Русско-сербский союз обещал только крепнуть, как вдруг всё переменилось из-за событий в далёкой Пруссии. После поражения в битве при Фридланде, Россия 25 июня 1807 заключила с Французской империей Тильзитский мир, по которому в ряду прочего обязалась прекратить военные действия на Балканах. Вследствие этого 2 августа оформляется Слободзейское перемирие. Боевые действия между Россией и Турцией были приостановлены, но на восставших сербов это не распространялось. Их судьба как вассалов Порты считалась её внутренним делом. Включить Сербию в общее рамочное соглашение тоже не представлялось возможным, поскольку Слободзейское перемирие заведомо не являлось окончательным урегулированием русско-османских отношений. Совершенно неожиданно для себя Сербия оказалась один на один с османами, разъярёнными её изменой.
К счастью для сербов Мустафу IV больше беспокоили собственные перспективы как монарха. Собственно, в итоге удержаться на троне ему так и не удастся. Благодаря этому остаток 1807 и первая половина 1808 прошли для Сербии спокойно. Вот только все думающие люди отлично сознавали: это лишь затишье перед бурей. Карагеоргий пытался договориться о защите с австрийцами, однако тем было совершенно не до него - назревала очередная схватка с Францией. Сочетая дипломатические усилия с демонстрациями готовности драться насмерть, если придётся, Петрович сумел кое-как предотвратить османскую интервенцию вскоре после воцарений султана Махмуда II. Параллельно Карагеоргий формализовал собственный статус, приняв в ноябре 1808 титул князя.
Между тем срок Слободзейского перемирия истёк, а текущий уровень взаимоотношений с Парижем позволил Петербургу вновь открыть боевые действия против турок. 22 марта 1809 войска генерала Прозоровского переходят в наступление, о чём немедленно оповещают сербского князя. Петрович реагирует молниеносно - он опять без колебаний примыкает к русским. Сербы предприняли наступление сразу по четырём направлениям: на Видин, на Ниш, на запад в Боснию и на юго-запад в Стари-Влах. Вот только Карагеоргий явно переоценил свои силы, а также остроту того кризиса, который возникнет на нижнем Дунае, поглощая султанские резервы. 16 000 отряд воеводы Синджелича, осадивший Ниш, упустил момент, когда на подмогу гарнизону прибыла 28 апреля армия Исмаил-бега. Ранее эти 20 000 солдат защищали южный берег Дуная от ожидавшейся переправы русских войск. Внезапная османская атака обернулась кровавой баней. Потери были равными и составляли по 10 000 человек с той и другой стороны, вот только для сербов это ощущалось куда болезненнее. В июле 1809 османы взяли Делиград. Мало того, что это открыло им дорогу на север к Белграду, не меньшее значение имел моральный аспект. Потеря в недавнем прошлом победного поля брани тяжко сказалась на боевом духе сербов. Только благодаря действиям русских, предпринявших генеральное наступление, которое приковало к себе всё внимание Порты, османские войска были отброшены к Нишу в октябре 1809.
В летнюю кампанию следующего года сербы, пользуясь поддержкой подразделений русской армии, восстановили контроль над всеми территориями, которые находились в их власти по Ичкову миру. Впрочем, в первую очередь успехи объяснялись слабым противодействием неприятеля. Сербия стала второстепенной периферией большого русско-османского противоборства. С октября 1810 княжество живёт почти мирно, а потому Карагеоргий получает возможность плотнее заняться решением внутриполитических задач. Во-первых, на специально созванной Скупщине старейшин он закрепляет не только верховный, но и наследственный характер собственной власти. Во-вторых, с подачи князя образуется подобие постоянно действующего правительства - комитет из 6 попечителей (читай министров).
Хотя перспектива вторжения Бонапарта в Россию, о вероятности которого говорили всё чаще, грозила вновь оставить Сербию наедине с разгневанной Портой, обстоятельства для князя Петровича и его народа вроде бы складывались удачно. 2 октября 1811 русские войска во главе с Кутузовым нанесли османам сокрушительное поражение у Рущука, что вынудило последних пойти на переговоры. 16 мая 1812 был заключён Бухарестский мир. Его особой статьей предусматривались автономный статус Смедеревского санджака и амнистия повстанцам. Детали предполагалось обсудить дополнительно в ходе двусторонних сербско-турецких переговоров.
Сербы считали достижение своих ключевых целей делом решенным, однако на сей раз султан Махмуд, закрепившийся на престоле и довольно точно оценивавший общеевропейскую политическую панораму, вовсе не был склонен к подлинному мирному урегулированию. Османы намеренно затянули бесплодные прения на год, дождавшись момента, когда с одной стороны притупится сербская бдительность, а с другой - окажутся чересчур ангажированы другими задачами великие державы Старого Света. Лето 1813 было жарким. К маю Наполеону удалось частично оправиться от катастрофических последствий Русской кампании. Прежде неуклонно отступавшие, хотя порой и яростно огрызаясь, французы победой в сражении при Лютцене открывают период активной борьбы за стратегическую инициативу. С перерывом на перемирие, продлившееся со 2 июня до 14 августа, этап неопределённости завершится лишь после лейпцигской Битвы народов 16-19 октября 1813. Именно этот момент, когда ни Россия, ни Австрия не могли отвлекаться на балканские проблемы, Стамбул использовал для форсированного решения сербского вопроса силовыми средствами.
В мае 1813 Порта резко прерывает переговорный процесс с Белградом. Уже месяцем позднее - редкая оперативность для тогдашних османов - султанские армии вторгаются в пределы Смедеревского санджака, наступая вверх по Мораве и Дрине. Атакующим удалось добиться эффекта внезапности. Сербы не ожидали столь решительного напора противника, но главное - за четыре с небольшим года, прошедшие со времён поражения у Ниша, они так и не сумели перестроить на новых началах свои вооруженные силы. Последние больше напоминали иррегулярные повстанческие формирования, нежели правильно организованную армию. Полки и бригады так и не заняли место чет, их командиры остались по своим методам скорее атаманами, нежели офицерами. Здесь - корень сербских неудач. Упустив в самом начале темп и оказавшись в роли догоняющего, Карагеоргий должен был для успешной обороны маневрировать силами и средствами, но крайне слабая координация завязанных на своих вождей группировок друг с другом помешала своевременно создать ударный кулак, способный навязать османам острую контригру. Сербов блокировали по отдельным городам и крепостям, а затем, пользуясь численным превосходством, били по частям, невзирая на порой по-настоящему доблестное сопротивление.
Перечисление и описание конкретных боестолкновений короткой кампании июля-сентября 1813, в ходе которой Порта покорила Сербию, мало что нам даст. Как яркий пример можно упомянуть осаду Неготина. Небольшой, но символически важный населенный пункт, считавшийся колыбелью Восстания, оборонял Велько Петрович со своими людьми.
Это был отчаянный храбрец и великолепный стрелок, вошедший позднее в сербский фольклор и воспетый в народных песнях. Вместе с тем, полководческим даром Велько Петрович не обладал. Его, невзирая на это и полученное в 1810 тяжелое ранение, выкликнули в вожаки рядовые бойцы - за удаль, лихость и, что не менее важно, щедрость. По своей психологии Велько Петрович был гайдуком-четником до мозга костей. Война в его понимании неразрывно связана с поживой. В ней нет финального рубежа - это способ существования храброго и вольного мужа. И лично Велько Петрович не готов отказываться от своей социальной роли даже в условиях автономии/независимости Сербии. Показательна следующая фраза, некогда сказанная бедовым атаманом:
Дай Бог, чтобы сербы не мирились с турками, покуда я жив, а как умру, тогда пусть себе живут спокойно.
Возвращаясь к осаде Неготина, весь боевой дух защитников был завязан на личность Велько Петровича. Пока воевода оставался жив, обороняющиеся лили пули из ложек и подсвечников, а вместо картечи заряжали пушки монетами. Но стоило ему погибнуть, сраженному орудийным ядром, как гарнизон почти сразу капитулировал. У сербских частей в Неготине не было представления об их роли в общем оперативном раскладе, они не осознавали себя частью национальной армии. Приверженность своему краю, роду и вере оставались крайне абстрактными, а на практике бойцы сражались за атамана, чей авторитет и воля наполняли их действия понятным всем смыслом. Велько Петрович умер - его чета рассыпалась.
Вместо того, чтобы укреплять и взращивать наследие Сербского фрайкора, вожди Восстания позволили ему окончательно кануть, раствориться в стародавней, идущей от дедов традиции. Впрочем, это было вполне закономерно с учётом социально-экономической стратификации общества Сербии. На краю в целом отсталой Османской империи, вдали от крупных центров торговли, в частности морской, просто не могла возникнуть сколь-либо заметная прослойка буржуазии. Одновременно многовековая политика Порты привела к исчезновению сербской землевладельческой аристократии. Часть тимариотов могла происходить из этнических сербов, но полностью утратила связь с культурно-религиозным наследием предков и «своим» народом в целом. Реликты миллетной системы наделяли статусом знати духовных лиц православной церкви, однако нигде за исключением Черногории последние не сумели сделать своё управление обширными сельхозугодиями наследственным и личным, а не элементом прав, допустим, настоятеля крупного монастыря. Вожди Восстания - четники по сути и мировоззрению - переделили собственность, однако не видели более надёжных способов закрепления её за собой, чем прямой силовой контроль. Вдобавок присвоенный самозахватом кусок земли - ещё не поместье. Чтобы оно начало стабильно функционировать в таком качестве требуется время. Доходы новых хозяев от перенарезанных ими шумадийских полей не могли сразу стать большими и стабильными. Как следствие, для закрепления своего господства атаманы чет предпочитали полагаться вместо методов экономического доминирования, сочетающегося с государственным принуждением к соблюдению установленного порядка, на более привычные средства - своих молодцев-юнаков, лично преданных вожаку. И не спешили передоверять командные высоты в аппарате насилия посторонним профессионалам, будь то офицеры или чиновники.
Летом-осенью 1813 Первое сербское восстание оказалось жестоко подавлено. Та часть османских интервентов, которая была проникнута патриотическими (или шовинистическими) чувствами, смотрела на сербов как на многократных предателей, раз за разом бросавшихся в объятия врагам Порты. Равнодушное большинство вслед за своими предводителями желало вволю пограбить Сербию, причём, смутно улавливая непрочность достигнутой победы, рассчитывало разом остричь овечку начисто, не заботясь о будущих прибытках. То и другое вместе порождало беспощадное зверство. Самая известная стена из скрепленных воедино отрубленных голов сербских повстанцев - Челе-Кула - была возведена по приказу Хуршида Ахмед-паши в 1809 году, сразу после Ниша. Однако львиная доля её подобий появилась в 1813 - одном из самых тяжелых периодов богатой на трагедии сербской истории. Относительно организованное сопротивление сербов закончилось 21 сентября. В этот день бежал в Австрию Карагеоргий с рядом приближенных. Князь намеревался продолжать борьбу, искал союзников, вот только на фоне сотрясающих Европу баталий войны Шестой коалиции до него никому не было дела.
Вместе с тем, Георгий Петрович сильно возмужал как политик за без малого десять лет, минувших с февраля 1804. Он не только не сломался морально - стойкости духа Карагеоргию всегда было не занимать, но в итоге нашёл способы отстаивать сербское дело даже в изгнании. Впрочем, об этом позже. Более важно иное. За период с начала 1804 по конец 1813 Сербия претерпела существенные внутренние перемены. Изгнание янычар (а Махмуд II по своим причинам, известным читателю, и после подавления Восстания не стал возвращать их в Смедеревский санджак), «чёрный передел», объективное ослабление эксплуатации и гнёта, особенно на первом этапе, когда прежнего османского феодала ещё не подменил новый, запустили процесс национального возрождения в широких слоях сербского крестьянского населения. Мысль о том, что сербы способны и должны обладать своим государством, прочно овладела массами, которым стало недостаточно локальных уступок или смены отдельных руководящих лиц, назначаемых Портой. Сложились и устояли даже в грозу 1813 некоторые ранее не существовавшие или давно прерванные завоевателями формы общественных отношений.
Отойдя от хронологического принципа повествования, отметим своеобразные черты, которые с самого Восстания 1804-1813 переплетались в сербском государственном строительстве вплоть до начала XX века. С одной стороны Сербии был глубоко присущ демократизм, но не в парламентско-представительном, а в сельско-простонародном его изводе. Сербский крестьянин подспудно во всяком господине видел турка, чужака - и, как следствие, не признавал его частью своей общины. Духовные авторитеты имели над селянином известную власть, вот только их он тоже приучился чётко разделять и ранжировать. Покушающиеся на материальное достояние и часто пренебрегающие местными нюансами в исповедании веры фанариоты - ненастоящие, «порченные» святые отцы. Национальное же сербское православие вполне поддерживало крестьянское стремление к коллективному управлению, поскольку вырастало из той же самой среды. Сход, скупщина - вот естественные для сербов форма и способ осуществления власти. На фоне отсутствия собственной аристократии и крайней малочисленности буржуазии, купечества и мещанства, неразвитости городов (даже население Белграда в первой четверти XIX века составляло лишь 20-25 тысяч жителей), крестьянские представления и традиции оказались чрезвычайно живучими.
Вторая тенденция, вытекающая из гайдуцко-четнических устоев, выдвигала на передний план личный авторитет и волю вождя, подчёркнуто возвышавшегося над любыми формальностями и условностями. Собственность, будь то земля, или капитал, «любит» юридически закрепленные права и статус. Государственная машина принуждения защищает интересы имущих, но применяемое ей насилие носит системный характер. Вчерашние атаманы-харамбаши чет, даже завладев каким-то материальным достоянием, подспудно имели, говоря прямо, разбойничий менталитет. То есть принципиально антисистемный. Власть, исходящая из обнаженного клинка в верной руке, была для них естественнее и понятнее господства, опирающегося на законы. Сказывались и османские образцы. Теоретически полномочия бейлербеев были довольно строго ограничены, но реально на рубеже XVIII-XIX веков они простирались так далеко, насколько каждый конкретный губернатор мог прогнуть или умаслить элиты своего эялета, причём баланс сил пребывал в постоянной динамике. Только-только завоевавшие себе титулы вчерашние гайдуки ставили их на сугубо второстепенное место по сравнению с удалью и славой имени. Ещё меньший вес имели чины. Кто дотянулся, взял, удержал, тот и управляет - вот общий принцип. Руководителям Сербии приходилось перманентно доказывать ориентированному на них конгломерату локальных авторитетов то, что их лидерство заслужено и прочно. В отсутствии внешней угрозы - главным образом демонстративно взламывая ранее установленные правила. При этом, как известно, штыки подходят для решения многих задач, однако сидеть на них нельзя. Опора на неинституционализированное насилие в стиле «А кто нас, доблестных юнаков, остановит?», склонность первых лиц не просто к авторитаризму, но непредсказуемому произволу, делали сербскую пирамиду власти крайне шаткой. Весьма смутными при таких реалиях становились представления о государственной политике и интересах. Подкрепленная практикой уверенность многих амбициозных и целеустремленных сербов в том, что победителей не судят, а власть рассыпается и истаивает без постоянного дерзания, ещё не раз скажется на судьбе их страны самым драматическим образом…
К исходу осени 1813 Сербия оказалась так разграблена и измучена османскими интервентами, что оттуда, невзирая ни на какие риски, начался массовый исход населения. Это грозило Порте очень неприятными последствиями. Во-первых, обезлюдение могло подорвать без того не самую развитую экономику края. Во-вторых, укрупнение и радикализация сербской диаспоры в австрийском Банате, куда в основном перебирались беглецы, были чреваты крупными неприятностями при любом конфликте с Веной. В третьих слишком очевидные страдания сербов могли, особенно с подачи и по настоянию играющего ведущую роль в рамках Шестой коалиции Петербурга, сделаться предлогом для включения балканских вопросов в повестку намечающегося общеевропейского урегулирования. Поражение Франции к началу 1814 представлялось всем неминуемым. Скоро победители продиктуют проигравшему Корсиканцу условия мира, а у России появится несколько свободных закаленных армий для действий против османов. Наконец, султану было совсем ни к чему чрезмерное укрепление пашей примыкающих к Смедеревскому санджаку территорий за счёт выкачивания из Сербии последних соков. По воле Стамбула на рубеже зимы-весны 1814 отношение к сербам смягчается. Была инициирована широкая амнистия - и, что ещё важнее, закреплены некоторые земельные самозахваты 1804-1813.
Решения Порты поспособствовали расколу сербского правящего класса. Непримиримые уже успели последовать за Карагеоргием - и, пусть народ уважал их твёрдость, это открыло окно возможностей для менее щепетильных. Часть былых повстанцев изъявила готовность остаться и легализоваться при воссозданном османском правлении, променяв мечту о свободе (или даже автономии) на титулы и доход. Благо Стамбул милостиво признал многих самозваных аристократов-кнезов - тем охотнее, чем большими дружинами они располагали.
Видное место в этом ряду занимал Милош Обренович. Урожденный Милош Михайлович происходил из крестьянской бедноты, но ещё в ранние годы успешно сумел подняться. В этом ему помогли ставшие преуспевающими торговцами скотом родственники матери, в частности её сын от первого брака. Именно он, старший Милан, исходно носил фамилию Обренович. Когда грянуло Первое восстание, этот молодой делец что-то уж очень легко сколотил себе многочисленную и сильную чету. Напрашивается предположение: тесные связи с гайдуками и долю дохода от их налетов Милан приобрёл задолго до 1804. Милош довольно долго находился в тени брата. Последний же, переоценив своё могущество, отважился в ряде случаев бросить вызов самому Карагеоргию. Он проворачивал крупные по сербским мерам финансовые операции, влез в дипломатические отношения с Россией, навязал свою кандидатуру на место главного организатора сводного отряда добровольцев для действий на нижнем Дунае в составе русских армейских соединений. Кончилось тем, что Карагеоргий просто приказал убить Милана. После кончины брата Милош не только унаследовал его состояние, но даже взял фамилию покойного - явно надеясь сберечь для себя его личные авторитет и славу. Примечательно, что Карагеоргий позволил всё это. Последнее, впрочем, не помешало Милошу Обреновичу затаить на главного вождя Первого восстания злобу и стремиться к мести.
В 1814 он сумел неплохо их капитализировать: и османы, и новые сербские землевладельцы не сомневались - кто-кто, а этот человек по доброй воле к Карагеоргию ни за что не примкнёт. Используя данную уверенность как рычаг, Обренович сумел возвыситься среди «оставшихся». Свою политику помилований Порта проводила без юридически обязывающих бумаг, но устные договорённости заключались именно с Милошем, кнезом Рудницким, Пожегским и Крагуевацким. Обренович превратился в «смотрящего» за Сербией. Османы даже отдали ему на откуп сбор части податей с санджака. В свою очередь когда воевода Продан Глигориевич, более известный как Хаджи-Продан, поднял осенью 1814 отчаянное восстание, Милош принял участие в его подавлении. Тем не менее, всё перечисленное отнюдь не значило, что при располагающей к этому конъюнктуре Обренович не будет бунтовать против Порты сам.
В апреле 1815 среди сербского населения вновь начались волнения. Как и в Первом восстании, вначале выступления носили местный характер. Повстанцы поднялись не против султана или османской власти вообще, а негодуя из-за притеснений, чинимых правителем Смедеревского санджака Сулейман-пашой Скопляком. Впрочем, многие надеялись, что это - лишь первый шаг на пути к восстановлению автономии. С самого начала восставшие могли полагаться на скрытое содействие Милоша Обреновича, его деньги и связи. Последний исподволь подготавливал сербский реванш и собственное новое возвышение свыше полугода. Он наладил контакты с австрийцами, добиваясь от Вены дипломатического прикрытия для очередного возмущения Сербии. Обренович стремился предстать и перед своими зарубежными партнёрами, и перед Портой как человек, способный упорядочить и частично сдержать стихийный бунт низов. Действительно Милош многое делал для того, чтобы требования восставших носили более умеренный и конкретный характер. Одновременно степень контроля Обреновича над людьми и событиями была далеко не полной. Сам Милош желал бы начать позже, когда он успел бы надежнее переориентировать на себя всех тех, кто ждал возвращения Карагеоргия. С точки зрения европейских раскладов момент тоже представлялся неудачным - власть во Франции опять внезапно взял Наполеон, приковав к себе всеобщее внимание. Тем не менее, чтобы не опоздать совсем, Обреновичу пришлось на ходу заскакивать в трогающийся поезд. Реагируя на уже имевшие место быть эпизоды вооруженной борьбы с османами, 11 апреля 1815 Милош оказался вынужден провозгласить начало всеобщего восстания на Таковской скупщине.
Формат противоборства был привычным для сербов четническо-партизанским. Вооружённые столкновения повстанческих и османских отрядов продолжались на протяжении апреля—июля 1815 с переменным успехом, но постепенно сербские победы становились всё чаще и убедительнее. В мае был занят первый город - Чачак, в июне к нему добивался Пожаревац. Ну а в июле сербские силы одержали убедительную викторию над авангардом карательного войска под предводительством Ибрагима-паши. Впрочем, всё это не выходило за региональные рамки. С первых дней восстания Милош вёл себя весьма осторожно, стараясь не раздражать Махмуда II и постоянно подчёркивая, что сербы остаются верноподданными и имеют целью только облегчение материальных условий жизни, а взятого в плен Ибрагим-пашу по своей инициативе передал османам.
Обренович был не столь яркой фигурой как Карагеоргий и несколько уступал ему в полководческих дарованиях, зато умело использовал иные инструменты и блестяще владел искусством поиска общих интересов со своими потенциальными противниками. Милош не брезговал ни подкупом, ни интригой, а в целом явно предпочитал проливать чернила вместо крови. Во второй половине лета, когда восставшим угрожало разом две османских армии, Обренович договорился с командиром одной из них об отводе его сил в обмен на выкуп, а другого… демонстративно пропустил в Белград! Сербы даже поставляли продовольствие этому отряду, что послужило доказательством их лояльности центральным властям. В ответ повстанцы получили возможность послать делегацию в Стамбул для переговоров о будущем статусе и устройстве Смедеревского санджака. Причём почти сразу косвенное, но могучее влияние на сербско-османскую дискуссию стала оказывать Россия, не намеренная допускать повторения прежнего сценария, когда Порта, заволокитив дело, затем внезапно атаковала Сербию. Вначале все льготы, которые османы соглашались предоставить, не закреплялись документально, а существовали в виде устных договорённостей, однако постепенно в 1816-1820 годах большая их часть была подтверждена специальными фирманами султана. Де-факто сербы возвратили почти все те права самоуправления, которых добились в рамках Первого восстания, причём теперь несравненно меньшей ценой. Объективно в этом была огромная заслуга Милоша Обреновича. С другой стороны в те же годы он запятнал своё имя одним из самых известных и гнусных преступлений в сербской истории…
К исходу 1816 Обренович стоял во главе смешанной сербо-османской администрации Смедеревского санджака. Порта считала Милоша ценным человеком и не имела возражений против его превращения в князя Сербии. Главной преградой на пути к наследственной верховной власти для Обреновича был Карагеоргий. Во-первых, он не снимал с себя титула и полномочий сербского монарха. Во-вторых, Георгий Петрович не оставлял намерений вернуться в родные края, чтобы сражаться за их полную независимость. Ко всему, у него имелись деятельные союзники. Мы отмечали уже эволюцию взглядов Карагеоргия, расширение его политического кругозора. В своей второй эмиграции Петрович сошёлся с крупнейшим греческим революционным тайным обществом Филики этерия. Примкнув к движению, Карагеоргий внёс большой вклад в его очищение от шовинизма и утопических византийский мечтаний, водворяя на их место идею равноправного широкого фронта балканских народов, направленного против османского владычества. Петрович планировал, совместно с этеристами переправившись через Прут из русской Бессарабии, поднять на борьбу Дунайские княжества. Однако ещё до того, как его греческие товарищи завершили свои приготовления, Карагеоргий срочно оставляет их, чтобы тайно пробраться в Сербию. Петрович ринулся в пределы отечества, поскольку его туда позвали. Обренович специально ввёл Карагеоргия в заблуждение относительно своих намерений. Милош совершенно не собирался разувать пламя антиосманского сопротивления. Ему было нужно устранить конкурента.
Игра шла тонкая и опасная. Карагеоргий оставался весьма популярен в Сербии, у него хватало сторонников и друзей. Первоначально Милош хотел действовать чужими руками - он тайно донёс османам о прибытии Петровича и его местоположении. Но нет, слишком ненадёжно! От явных чужаков Карагеоргия будут защищать, да и он, обнаружив угрозу, попытается прорваться и скрыться. Османские начальники продажны - кому как не Обреновичу знать это? Надо поставить точку самому… В ночь с 13 на 14 июля 1817, люди Милоша Обреновича зарезали не ожидавшего предательского удара Карагеоргия, а его голову отослали белградскому паше.
Несколько месяцев осторожный Иуда следил за реакцией сербских народных масс, стараясь купировать негативные последствия своего шага. И вот 6 ноября 1817 окружные кнезы, митрополит и несколько архимандритов торжественно признали Обреновича верховным князем Сербии с наследственной властью. Формально Стамбул одобрил данный акт лишь три года спустя, но реально в этот момент сербская государственность окончательно воскресла, чтобы более уже не прерываться.
Трудно сказать, что ждало бы впереди Сербию, если б Георгию Петровичу каким-то образом посчастливилось уцелеть. Вне всяких сомнений, за его успехом во внутриполитической борьбе последовало бы обострение противостояния с Портой, в ходе которого сербам пришлось бы пролить немало крови. Вместе с тем, активная и непримиримая позиция Сербии сказалась бы на положении Махмуда II в момент апогея кризиса османской государственность 1820-х. Если бы к греческой Войне за независимость и очередной тяжёлой схватке с Россией добавилось столь же яростное сопротивление сербов, как то, которое они демонстрировали во времена Первого восстания… Кто знает, чем всё могло бы окончиться, особенно на фоне разгона янычарского корпуса? Порта рисковала бы в подобной конфигурации лишиться не только собственно Сербии, но также Боснии, а может и других европейских владений. Однако в реальности князь Милош не оказал никакой помощи ни греческим этеристам, ни даже Российской империи, когда та открыла боевые действия против османов в 1828. Обренович был вполне удовлетворён сложившимся к концу 1810-х статус кво и обращал всё свое внимание на укрепление режима личной власти.
Что собой представляла Сербия князя Милоша? И Карагеоргий, и Обренович, будучи по рождению простыми крестьянами, получили крайне скудное образование. Георгий Петрович в течение жизни частично восполнил пробелы времён детства и юности - в частности в ходе первой и второй эмиграций. Обренович остался полуграмотным до конца дней и едва научился подписывать на документах своё имя. Естественно князь Милош не имел представления об актуальных веяниях европейской политфилософии. Впрочем, даже если бы Обренович знал больше, едва ли князь скорректировал бы свою политику в духе гражданского национализма, демократизма и просвещения. Милош с одной стороны хотел править безраздельно и бесконтрольно, а с другой лишь такую форму осуществления власти считал возможной в сербских реалиях. Обренович крайне деспотично обращался со своими приближенными, которые по его желанию то внезапно возвышались, то лишались всех должностей. Нередко он даже собственноручно их бил. К стране князь относился как ко взятому с боем трофею. Отличаясь крайней жадностью, Милош не довольствовался государственным содержанием, определенным в огромную для скромной сербской экономики сумму около 2 000 000 пиастров в год, а захватывал в личную собственность всё, что ему нравилось, за произвольную цену. Однажды Обренович сжёг целое предместье Белграда, чтобы выстроить там новые здания. Курьеры князя ездили по стране ничего не платя, насильно забирая лошадей и иными способами грабя народ. Крестьян, живших вокруг его имений, Милош обременял жестокой барщиной. Торговлю солью Обренович сделал монополией, причём именно личной, а не государственной (впрочем, князь редко отделял казну от своего кармана), и получал с неё весьма крупные доходы. Вне всяких сомнений, во второй половине 1820-х Милош стал одним из самых богатых людей на Балканах.
Естественно деспотизм Обреновича вызвал ответную реакцию. Своими действиями князь постепенно настроил против себя большую часть населения страны. Даже его брат Ефрем бежал в Валахию вместе с воеводой Томой Вучичем, когда-то содействовавшим возвышению Милоша, но внезапно впавшим в немилость. Нельзя сказать, что при Обреновиче не делалось вообще ничего хорошего и прогрессивного. Милош, не стремясь учиться сам, всё-таки поспособствовал развитию в Сербии образования современного европейского типа: всего было основано 82 школы, 2 прогимназии, 1 гимназия и Лицей Княжества Сербского. Обренович обладал несомненным талантом дипломата. Он весьма умело оберегал Сербию от чьего-либо вооруженного вмешательства в её дела. Ради собственной выгоды - но это всё равно принесло мир и относительное спокойствие целому поколению. Сербы при князе Милоше оправились от потрясений начала столетия, отладили своё хозяйство в новых условиях широкой автономии.
Как бы то ни было, против Обреновича в начале 1830-х начинает складываться сильная оппозиция. В ней можно выделить три основных течения. Во-первых, это были сторонники династии Карагеоргиевичей. Покойный Георгий Петрович ещё в 1806 успел обзавестись сыном Александром. После гибели отца юноша жил в России, некоторое время служил в русской армии и особенных амбиций не проявлял, но сам факт его наличия позволял поднимать наследника Карагеоргия на знамя наиболее радикально настроенным сербским национал-патриотам. За Александра стояли те, кто считал освобождение Сербии неполным - и по статусу, и по объёму входящих в состав княжества территорий. Милошу Обреновичу всё-таки пришлось придать сербским вооруженным силам более-менее регулярный облик. При этом в офицерский корпус проникло довольно много прежних соратников Карагеоргия. Вдобавок с учётом того, насколько жестко князь замкнул на себя и ближайшую камарилью буквально всё в государстве, разрушив, или точнее не дав сформироваться полноценным социальным лифтам, каждый амбициозный армейский командир (в душе остающийся четником) жаждал конфликта, внешнего или внутреннего, как шанса отличиться.
Вторую группу оппозиционеров составляли крупные землевладельцы. Их утомляли анархичный произвол Обреновича и вытекающая из него перманентная неопределённость. Значение князя как гаранта безопасности Сербии от угрозы нового карательного вторжения, наподобие событий 1813, к 1830-м существенно потускнело в глазах сербских элит: в широкомасштабную агрессию Порты уже никто не верил. Да и не сошёлся свет клином на хитреце Милоше - найдутся другие даровитые переговорщики!
Наконец глухо роптало крестьянство. «Вольная» жизнь с чисто символическим подчинением султану оказалась на поверку немногим слаще, чем прежняя. Свои эксплуататоры обирали сельских тружеников не хуже османов. За редкими исключениями крестьяне лишились плодов самозахватов периода Первого восстания. И не думала уменьшаться барщина. Вдобавок Обренович последовательно душил демократическо-самоуправленческие тенденции сербского крестьянства. Собственный статус князя Милош апробировал народным волеизъявлением (естественно, срежессированным) лишь в 1827 году, спустя десятилетие после того, как его принял. Спонтанные сходы и скупщины не поощрялись. О парламентском представительстве даже речи не шло.
Известное влияние на соотечественников оказывали австрийские сербы, видевшие, насколько архаичен и груб во многих своих проявлениях режим Обреновича. В 1810-1820-х некоторое количество жителей габсбургского Баната перебралось в Княжество Сербское, где их ценили как специалистов. Уроженец Земуна Димитрий Давидович, получивший образование в университете Пешта, был разом и первым профессиональным журналистом Сербии, и литератором, и историком, но в первую очередь занимался приведением в минимальный порядок законодательства страны. С 1826 по 1829 год Давидович являлся Княжеским уполномоченным, то есть главой правительства. В этом качестве он начал на свой страх и риск разрабатывать подобие конституции. Давидович отталкивался от французской Хартии, оставлявшей монарху широкие права и полномочия, но, конечно, для князя Милоша любые ограничения его прерогатив были заведомо неприемлемы. Стоило появиться слухам, как Уполномоченного немедленно убрали с поста.
Тем не менее, уже в 1835 созданный на основе прежних наработок Давидовича Органический устав всё-таки будет принят.
Началом ослабления Обреновича послужило событие, которое как будто должно было его усилить. В 1830 под давлением России султан Махмуд II издал хатт-и шериф, гарантирующий и конкретизирующий сербскую автономию. Согласно ему отдельные подати в пользу Порты были отменены и заменены единой данью, сербам даровалось право избирать епископов и митрополитов из своей среды, чем обеспечивалась независимость сербской церкви от Константинопольского патриарха. Что касается князя, то на основании хатт-и шерифа 1830 его наследственная власть закреплялась, однако он должен был управлять страной «совещаясь со старейшинами народа». Вот только скупщину Милош созывал лишь несколько раз, когда она была нужна ему для собственных целей. Сугубо виртуальный Сенат вообще никогда не собирался. Власть окружных кнезов, которых порой выдвигали местные скупщины, сохранялась, но Обренович упорно стремился сузить её насколько возможно в пользу назначаемых им чиновников.
Оппозиционеры объединились вокруг положений хатт-и шерифа - и это сколь примечательно, столь и симптоматично. На протяжении нескольких десятилетий наиболее прогрессивные силы Сербии будут апеллировать к авторитету Порты, поскольку это позволяло им подрывать внутрисербские деспотические устои. Дух реформ позднего Махмуда и раннего Танзимата доносился до бывшего Смедеревского санджака, весьма причудливо смешиваясь с националистическими веяниями, русским и австрийским влиянием, а также настроениями верхов и низов общества. Сербский крестьянин ни в каком виде не желал османского наставничества и арбитража в своих делах. Зарождающаяся образованная прослойка посматривала на стремительно меняющуюся Порту, удивительным образом сочетая ненависть с завистью.
Четыре года недовольные правлением князя Милоша сплачивали свои ряды, чтобы выступить зимой 1835. Настаивая на необходимости следования требованиям султанского хатт-и шерифа, оппозиционеры заставляют Обреновича созвать скупщину. Последняя 14 февраля 1835 принимает конституцию. По церковному календарю на этот день приходился праздник Сретения, и она получила неофициальное название «Сретенский устав», а её сторонники отныне именовались Уставобранителями. Состоявший из 14 глав и 142 статей документ кардинально менял общественно-политическое устройство Сербии. Во-первых, предусматривалось формирования постоянно действующего двухпалатного парламента из Народной скупщины (100 избираемых депутатов) и Государственного совета (17 членов, пожизненно назначаемых монархом). Во-вторых, сербам гарантировался набор базовых гражданских свобод, таких как равенство перед законом, неприкосновенность личности и имущества, веротерпимость и другие. Важнейшей особенностью Сретенского устава было то, что он провозглашал всенародную собственность на «богатства земли», чего не знала ни одна страна Европы того времени. По совокупности положений конституции де-факто упразднялось крепостное право. Этот шаг, горячо желаемый крестьянскими массами, одновременно укрепил лагерь князя, поскольку многие крупные землевладельцы, ранее примыкавшие к оппозиции из-за деспотизма Милоша, решили: так они потеряют больше, чем при любых экспроприациях Обреновича.
Уже 17 марта 1835, убедившись, что за ним остаётся преимущество в вооруженной силе, монарх единолично отменяет ранее одобренный им Устав (не имея не это никаких полномочий). Уставобранители, оказавшиеся неготовыми немедленно поднимать народ на силовое противостояние с режимом, терпят унизительное поражение. Димитирий Давидович был вынужден перебраться из столицы в Смедерево и тихо доживать там свой век. Многие оппозиционеры бегут за границу. Большинство - в Австрию. Стремясь обезопасить себя, Милош сочетает репрессивные меры с более тонкими ходами. Так, он приглашает в Сербию Александра Карагеоргиевича. На фоне судьбы его отца это могло бы выглядеть как коварство, наглое до степени издевательства, однако с 1817 утекло много воды. Убить Александра из соображений сохранения своего престижа не позволил бы Петербург, а главное - он был вполне безопасен для правящего князя. Сын Карагеоргия являлся не истинным лидером, а всего лишь жупелом. Он мало кого знал на родине, скверно ориентировался в обстановке, так что своими действиями мог лишь внести дополнительную сумятицу в ряды уставобранителей, поспособствовать их расколу. Александра в итоге сделали адъютантом сына Милоша Михаила, на что тот с готовностью согласился. Казалось бы, вопрос с конкурирующей династией был закрыт раз и навсегда…
Между тем удар пришёл с той стороны, где у князя не имелось инструментов чтобы его эффективно парировать. Уставобранители, как проживающие в пределах Османской империи, так и вне её, обозначили свою готовность поддерживать реформаторский курс султана Махмуда - в обмен на очередной хатт-и шериф. Халиф и падишах ничего не терял. В экономическом отношении Сербия уже была для Порты отрезанным ломтем, стремительно переориентируя своё хозяйство на австрийский рынок. Реинтегрировать её обратно не вступая в жесткий клинч с Россией (а может и не только ею) было совершенно немыслимо. Зато дружба с Уставобранителями могла помочь султану найти точки соприкосновения с национально-демократическими движениями балканских славян, чтобы в дальнейшем убедить их повременить с агрессивными действиями против центра до завершения предпринятых им преобразований.
24 декабря 1838 Махмуд II подписал хатт-и шериф, которым октроировал Сербии новую конституцию («Турецкий устав»), за небольшими исключениями повторявшую Сретенскую. Милош Обренович попал в крайне неловкое положение. Гласно признав Турецкий устав, князь саботировал практическую реализацию его требований. Особенно содержавшихся в нём положений о сербском парламенте. А вот чего в османской конституции не было, так это пассажей о богатствах земли как народном достоянии. Медленно но верно менялись ценностные ориентиры землевладельцев Княжества Сербского. Часть из них уже не возражала против ликвидации крепостничества в форме безземельного освобождения крестьян. Милош старел - ему стало без малого 60 лет. По совокупности факторов Обреновича поддержали заметно слабее, чем в первый раз, а уставобранители лишились некоторых опасных иллюзий.
В 1839 в Сербии вспыхнуло вооруженное восстание, во главе которого стал вернувшийся из-за границы воевода Вучич. Армия фактически отказалась сражаться за князя. Ввиду этого, после первых же успехов повстанцев Милош подписал отречение в пользу сына Милана и быстро покинул Сербию. Впрочем, он сохранил крупные экономические активы и довольно существенное косвенное влияние на дела. Что касается князя Милана, то его не стало уже 8 июля 1839 - всего на 25 день правления. И нет, как ни странно, за этим не стоит никакого насилия. Наследник был тяжело болен туберкулёзом. Возможно нервные потрясение усугубили недуг, но организм двадцатилетнего юноши не выдержал.
На место брата заступил Михаил Обренович, родившийся в 1823 году - совсем ещё мальчишка. Казалось бы, с учётом этого вся реальная власть должна была сконцентрироваться в руках лидеров восстания - Вучича и Петрониевича. Вот только здесь нашла коса на камень сербского национального чувства. Уставобранители продолжали развивать взаимовыгодное сотрудничество с Портой, ранее уже принесшее плоды. Назначение Вучича и Петрониевича советниками-регентами при несовершеннолетнем князе было оформлено как повеление султана. Именно этого делать ни в коем случае не следовало. Вучич за время эмиграции видимо несколько отвык от отечественных нравов, но сербы восприняли директиву Стамбула как покушение на свою автономию и достоинство. Поддерживаемый сенатом (члены которого были назначены ещё Милошем), юный Михаил отказался исполнить требование османов и поставил регентами своего дядю Ефрема Обреновича и Георгия Протича.
Возникла патовая ситуация, чреватая новыми потрясениями. Обе стороны плохо понимали государственные интересы и слабо о них заботились. Идейные уставобранители разрывались между стремлением окончательно свергнуть Обреновичей и необходимостью ради этого разгонять сенат. Крестьяне столкнулись с попытками насильственного передела собственности, а также оказались вынуждены платить новые налоги. На фоне того, что Вучич и Петрониевич намеренно волновали народ, на несколько лет Сербия очутилась в состоянии глубокого внутреннего раскола. Молодой князь (а точнее его опекуны) колебался, неспособный сделать выбор между уступчивым компромиссом и рискованной силовой зачисткой оппозиции. Михаил несколько раз переносил столицу из Белграда в более компактный и лучше укрепленный Крагуевац и обратно, но в целом так ничего и не смог предпринять. Всё зависело от мнения военных, а у тех имелось своё видение ситуации - вещи пойдут на лад, когда трон займёт истинный монарх по праву...
В 1842 году, не пожелав отдаться под защиту турецкого гарнизона в Белградской цитадели, как советовал русский консул, Михаил Обренович бежал от восставших сторонников Карагеоргиевичей, уже занявших Белград, за границу. С тех пор он преимущественно жил в Вене, где много работал над своим ранее весьма скудным образованием. В Сербии же 15 сентября 1842 князем сделался Александр Карагеоргиевич.
Период его правления стал важной вехой в становлении возрожденного сербского государства, принеся сербам как позитивные новации, так и дополнительные тяготы. Сам князь Александр царствовал, но не правил. Это был довольно инертный человек, который позволял другим действовать от своего имени при соблюдении известного политеса. Подлинными властителями Сербии в 1842 стали уставобранители, причём их наиболее радикальная часть, опирающаяся на армию и проникнутая духом, сочетающим в себе четнические черты с модернистским милитаризмом. Эти люди не боялись рубить с плеча гордиевы узлы сербской общественной жизни, предпочитали журавля в небе синице в руке, а ещё тесно сплетали в своём мировоззрении стремление к национальному величию и личной славе.
За 1840-е годы усилиями таких деятелей, как Алекса Симич, Алексей Янкович и других, Сербия стремительно европеизировалась. Балканское своеобразие под давлением сверху уступало место «цивилизованному» стандарту. Это проявлялось в символах, названиях, костюме, культурной сфере. А вот рост экономики, материальной основы для новой жизни, явно не поспевал за бурными переменами нравов, привычек и потребностей социума, или точнее его образованной городской части. Устремляясь в будущее, сербские разночинцы и мещане оторвались от крестьянских масс, причём за считанные годы этот лаг едва не превратился в разверстую пропасть.
Примечательно, что эра князя Александра стала периодом заметного охлаждения российско-сербских отношений. При Обреновичах, хотя сербы далеко не всегда действовали в русле внешнеполитической линии России, Петербург всё-таки оказывал Сербии неизменную протекцию. Смену династии правительство Николая I восприняло с неодобрением. Причин тому было много. Русский царь в принципе плохо относился к любым мятежам против «законного монарха». Тяжеловесная и неповоротливая дипломатия Нессельроде почти всегда предпочитала осторожное купирование рисков новым окнам возможностей. Треволнения на Балканах после столь удачно заключенного с Портой Ункяр-Искелесийского договора виделись канцлеру исключительно в чёрном цвете. То, что Александр Карагеоргиевич долго находился в России, представлялось малозначительным фактором, поскольку он был лишён доступа к реальным рычагам управления. Среди же радикальных уставобранителей было много выходцев из австрийской сербской диаспоры и тех, кто имел с нею связи. Предопределяло ли это заранее ориентацию Сербии Карагеоргиевичей на Вену? Сложно судить. Но Петербург сам подтолкнул сербских руководителей в этом направлении, отказавшись поначалу признать смену династии. К слову, султан Абдул-Меджид I отнёсся к вокняжению Александра спокойно и вскоре официально его санкционировал. В разгар реформ Танзимата Порта не видела смысла попусту ссориться с Белградом. Со временем отношения России и Сербии несколько нормализуются, однако в целом сербы придерживались в отношении Николая I и его балканской политики в лучшем случае холодного нейтралитета.
Как бы то ни было, при уже упомянутых Уполномоченных Симиче (получил образование в Австрии, долго жил в принадлежащей Габсбургам Славонии) и Янковиче (родился в Тимишоаре/Темешваре на территории австрийских земель Венгерской короны) княжество разворачивается лицом к Вене. Австрийцы были ключевыми торговыми партнёрами сербов, а также образцом для подражания в деле создания государственно-бюрократической машины современного толка. Впрочем, в австро-сербских отношениях быстро выявились крупные подводные камни. Империю Габсбургов беспокоил великодержавный национализм, который радикальные уставобранители подняли на знамя. Уже имея непрерывно усугубляющийся конфликт с итальянскими патриотами в присоединённом по итогам Наполеоники Ломбардо-Венецианском королевстве, правительство Меттерниха меньше всего хотело получить нечто подобное на южных рубежах. Между тем градус национализма в Княжестве Сербском возрастал буквально на глазах.
Этому способствовал целый ряд факторов. Во-первых, общество Сербии объективно достаточно продвинулось по пути прогресса и «повзрослело», чтобы перейти от архаичного стихийного шовинизма к осознанному национальному чувству модерна. Пусть и на скудной почве, за годы де-факто самостоятельного бытия в княжестве выросла своя интеллигенция, готовая переосмыслить сербское средневековое наследие. Началось культурное национальное возрождение. 1841 возникло просветительское Сербское общество словесности, у истоков которого стоял родоначальник сербского драматического искусства Йован Попович. В это же время благодаря трудам Вука Караджича на основе штокавских диалектов оформился сербский литературный язык. Жители страны всё чаще идентифицировали себя именно как сербов, а не православных или просто «здешних».
Во-вторых, что важнее, у процесса имелась важная политико-экономическая подоплёка. Радикальные уставобранители и партия Карагеоргиевчией обладали довольно скромными хозяйственными активами. Сторонники Обреновичей были куда богаче. Да, их собственность можно было попробовать перераспределить силой, но это окончательно оттолкнуло бы от правящей группировки более умеренную часть прежней оппозиции, которая как раз и добивалась того, чтобы произволу времён князя Милоша оказался положен конец. При игре в долгую военно-чиновничья прослойка, стоящая за спиной Александра Карагеоргиевича, рисковала постепенно лишиться власти. Но успехи на внешнеполитических фронтах могли изменить всё. Четническая психология большинства офицеров подрывала принципы единоначалия. Чтобы командовать ими мало было просто иметь более высокое звание - требовалось создавать вокруг себя ореол атамана-вождя.
Ярким образчиком лидера такого толка был Илия Гарашанин. Сын купца и исходно таможенный офицер, в 1837 году он в чине полковника стал главнокомандующим армией при князе Милоше. Вскоре последний, верный себе, стал подрезать крылья слишком быстро вознесшемуся подчинённому. Гарашанин в ответ примкнул к уставобранительской оппозиции. После событий 1838 года несколько лет вынужденно провёл за границей. При реставрации Карагеоргиевичей вернулся в Сербию и вскоре стал руководителем МИДа. За дальнейшую карьеру Гарашанин сменил несколько разных должностей, в том числе дважды возглавлял правительство, но более всего прочего ценил свои полковничьи погоны. Он стал идеологом армии, её духовным отцом и самым дерзким предводителем офицерско-четнической страты.
Чтобы иметь там успех, полковник Илия должен был замахнуться на то, о чём никто иной говорить не решался. Именно Гарашанин формулирует в зачаточном виде концепцию югославизма. В 1844 он пишет программную работу «Начертание» - вроде бы тайную, но известную всей Сербии или, как минимум, её армии, где постулирует следующие основные тезисы:
- Южные славяне суть происходят из общего корня и должны жить в едином государстве
- Сербия дальше всех продвинулась по пути их интеграции в Срединные века
- Она же первой сумела возродиться в Новое время
- Из этого следует, что объединение южных славян есть священная сербская национально-историческая миссия
- Сделать это надо прежде, чем великие державы переделят Балканы на свой лад на фоне ослабления османов
Начертание любопытно во многих отношениях. С одной стороны оно свидетельствует о резком росте сербского интеллектуального потенциала. В эру Первого и Второго восстаний подобный документ возникнуть бы не сумел - его просто некому было бы написать. Гарашанин использовал элементы идейного багажа австро-хорватских политических мыслителей, таких как Франтишек Зах, но всё равно Начертание являлось наглядным и убедительным свидетельством успехов сербской модернизации. Концептуально работа вполне соответствовала современному ей европейскому мейнстриму, умело ссылалась на достижения прошлого, в частности Стефана Душана, задавая полноценный националистический историософский дискурс. Вместе с тем, Начертание содержало и некоторые натяжки на грани лукавства, причём, что важно, автор должен был это понимать.
Для начала даже при великом Душане львиная доля Болгарии никогда не подчинялась сербам. Не требовалось обладать особенной прозорливостью, чтобы предсказать: болгары не примут концепцию югославизма - во всяком случае с Сербией в виде центрального и доминирующего элемента. Далее Гарашанин определённо выдавал желаемое за действительное, считая, что Порта вот-вот падёт. Османы во второй половине 1840-х были уже отнюдь не так слабы, как в начале века. Сербам требовалось как можно скорее действовать отнюдь не из-за перспективы распада и раздела империи. Да, Порта не сумела бы выстоять против перворазрядной европейской державы, вроде России или Австрии, но гранды Старого Света были весьма далеки от того, чтобы позволять свободно действовать кому-либо из своих конкурентов. Вместо того, чтобы дружно делить наследство «больного человека», лидеры Европы только увеличивали глубину обоюдных противоречий. Нет. Сербии следовало спешить из-за успехов Абдул-Азиза I и Танзимата. Ослабление феодального и религиозного гнёта могло серьёзно понизить готовность находящихся под властью султана южных славян отозваться на сербский клич ради очень опасной и заведомо кровавой борьбы. А ведь начали уже проявляться первые черты османизма, гипотетически способного вовсе подточить и переварить прежнюю национальную идентичность сербов империи в том числе.
Наконец, Начертание во многом обходило стороной вопрос о северных пределах потенциального югославского объединения. Гарашанин хорошо понимал важность сотрудничества с Австрией и неспособность Сербии сражаться на два фронта (ей и одного османского хватало за глаза). Вот только, будучи раз сформулированной, югославская концепция должна была с необходимостью поставить вопрос о будущем Баната, Срема, Хорватии и Далмации. А историческая конъюнкта могла оставить сербскому правительству слишком узкое поле для манёвра, чтобы эти проблемы сохранялись в качестве фигуры умолчания.
Весна народов 1848-1849 застала Сербию врасплох. Могущественную державу Габсбургов лихорадило. Венгерский национально-государственный проект грозил покончить с самостью всех славян в пределах земель короны святого Стефана. Хорватия обзавелась самоуправлением и собственным баном Иосифом Елачичем - одновременно действующим генералом австрийской службы. Что в таких условиях предпринимать Княжеству Сербскому? Сильнее раскачивать северного соседа, чтобы «подхватить» выпадающие из габсбургской руки славянские этносы? Помогать «белым мундирам» против венгров, стремящихся не только добиться суверенитета, но и унифицировать по национальным лекалам свои регионы, включая преимущественно сербский Банат? Оставаться от греха подальше в стороне? Наконец, влияние ведь - палка о двух концах. Сербия поддерживает национальную оборону банатцев, но их революционно-демократический настрой тут же сказывается на внутренних делах самого княжества. Весна народов заставила уставобранителей несколько либерализовать режим: в 1848 были расширены полномочия скупщины, избирательное право получили все плательщики прямых налогов. Это в свою очередь было неплохой основой для широкого югославского замаха, политики активного вмешательства. На которую партия Карагеоргиевичей так и не отважилась. Возможно к своему благу, ведь к борьбе Габсбургов с центробежными тенденциями в итоге присоединилась Россия. Тем не менее, исторический шанс был упущен - на виду у всех, после чего сохранять прежний националистический накал в обществе стало проблематично. В способность Сербии единолично атаковать и победить османов верили уже очень немногие.
Это, наряду с отчуждённостью между Белградом и Петербургом, стало дополнительным мотивом, чтобы княжество не вмешивалось и в Крымскую войну. Но была и ещё одна причина - экономика. Верхушечная модернизация и державные мечты оказались сербам не по средствам. Отчасти проблемы княжества сопоставимы с тем, что пережила Османская империя после открытия её рынков. Сербия стала хозяйственным придатком Австрии, причём могла предложить последней лишь самую примитивную продукцию. Отсутствие выхода к морю делало австрийское направление экспорта единственным, что, конечно, давало Вене массу козырей, чтобы выкручивать сербам руки. Армейские радикалы мало смыслили в экономике. Они ставили на войну, но те же схватки 1853-1856 убедительно доказали: в новую эпоху боеспособные вооруженные силы немыслимы без крепкого тыла и развитого производства.
Казалось бы, радикальным уставобранителям следовало признать реальное положение вещей и развивать сотрудничество с Портой. Появление второго примерно равнозначного Австрии партнёра давало шанс выправить торговый баланс и, как следствие, государственные финансы. Но, наблюдая очевидные признаки военного истощения османов и первые пробуксовки Танзимата, сербы лишь взвинтили накал милитаризации вдвойне. Правительство, чтобы изыскать средства, поднимает налоги. Сербия изолирована, к ней с неодобрением относятся и в Стамбуле, и в Вене, и в Петербурге. Старый оппозиционный фронт давно расколот. Вокруг податливого монарха группируется фракция либералов, подталкивающая того к отходу от венно-полицейских методов управления и новому экономическому курсу. Александр Карагеоргиевич мало помалу поддаётся. Меж тем в настроениях масс происходят впечатляющие перемены: низы всё чаще поминают добрым словом хорошего князя Милоша! Волюнтаризм Обреновича априори не мог затронуть большое количество простонародья. Современные европейские приёмы вытягивания средств из населения оказались ещё тяжелее, чем его грубый деспотизм. Главное же - старый князь был сербскому крестьянству абсолютно понятен. Его страсти, буйный нрав, жадность - но тоже очень простая, не выходящая за сельские горизонты. Интеллектуалы Белграда, рассуждая о южнославянском единстве, забыли, насколько патриархален ещё сербский народ. Накушавшись «уставного», законного господства чиновников, тот захотел отца, вольного карать и миловать.
12 декабря 1858 под давлением либералов князь Александр даёт добро на созыв свободно избранной скупщины, ранее постоянно откладывавшийся. Начавшая работу в день святого Андрея Первозванного и названная Святоандреевской, она ограничила прерогативы Государственного совета и приняла на себя всю полноту законодательной власти. Радикалов оттеснили от государственного штурвала.
Вот только удар по сложившейся в Сербии системе управления оказался более мощным, чем того ожидали либералы и князь. На местах начал стремительно нарастать хаос. Страшась анархии и превращения страны в арену схватки вооруженных чет, Святоандреевская скупщина, пользуясь апатией и медлительностью Александра, принимает решение вновь сменить династию. 23 декабря 1858 Милош Обренович триумфально возвращается на родину, чтобы вновь воссесть на престол. Конечно, второе его правление сильно отличалось от первого. Совсем не теми, что прежде, были и Сербия, и сам Милош. Обренович стал стариком. Его основным интересом выступала передача места сыну - и ради этого князь был готов на любые компромиссы.
Милош умер в возрасте 80 лет менее чем через 2 года после возвращения, и прошли они очень спокойно. Эмигрировавший в Австрию князь Александр никак себя не проявлял. Уставшие от национал-радикалов образованные слои и особенно землевладельцы поддерживали нового монарха, продемонстрировавшего готовность уменьшить налоги и вообще нормализовать экономическую жизнь. Крестьяне во многом наивно верили в лучшее, а также явочным порядком восстанавливали порушенные в уставобранительский период формы самоуправления.
Когда Михаил Обренович наследовал покойному отцу в 1860, большинство наблюдателей, внешних и внутренних, полагало, что ему уготовано более спокойное княжение, чем его предшественникам. Между тем в реальности старший сын Милоша погибнет в 1868 насильственной смертью, а итоги его правления, наряду с завершением преобразований Танзимата в Османской империи, станут преддверием больших потрясений на Балканском полуострове. С рассказа о том, как сложилась судьба Сербии при Михаиле Обреновиче, а также о связях сербов княжества с национально-революционными движениями прочих южных славян мы и начнём нашу следующую главу.