Стояло знойное лето. Поля дышали жаром, и вся деревня была там, на жатве, добывая хлеб насущный. Тишину звенящего воздуха вдруг разорвал колокольный набат. Сердца людей сжались от ужаса — в такую сушь звон означал только одно: пожар! Бросив косы и серпы, зирганцы бежали к домам, задыхаясь от пыли и страха за свои соломенные кровли. Но, прибежав на площадь, они застыли как вкопанные. Дыма не было. Были только крики активистов и страшный скрежет. На их глазах рушили колокольню. Люди стояли в немом оцепенении, глядя, как падает их надежда и опора, и в этой тишине толпы было слышно только, как плачет само небо над осквернённой святыней.
Каменный храм, который всем миром восстанавливали после большого пожара 1897 года, разоряли, отдавали на поругание. Иконы, перед которыми десятилетиями склонялись наши деды, выбрасывали на землю, как ненужный хлам, рубили в щепы и бросали в костры. Люди стояли и смотрели, как рушится то, что казалось вечным.
Сколько бед пронеслось над Зирганом, словно чёрные тучи! Когда земля трескалась от зноя и неурожай грозил голодной смертью, матери шли к этим иконам. Они падали на колени, и слёзы их орошали сухой пол, а в глазах была лишь одна мольба: «Спаси детей, Заступница!». В годы, когда тиф и чума невидимой косой косили целые семьи, только тихий свет лампады перед этим ликом давал силы не сойти с ума от горя.
А войны? Сколько их было! Уходили мужья и сыновья биться с турками, в далёкие японские края, и только эти иконы слышали тихий плач жён и матерей, ждавших весточки. Каждая трещинка на дереве — это чья-то молитва, каждый потемневший след — чей-то вздох. И когда на эти святыни занесли топор, это рубили не дерево, а саму душу народную, его память и опору.
Но вера оказалась крепче стали. Когда Христина Дмитриевна Чернова (Миронова) увидела занесённый топор над ликом Пречистой, в груди у неё всё похолодело, о себе она не думала. «Господи, да что же это? — крикнула она, и голос её дрогнул. — Ведь это же мать наша, заступница, как же без неё-то?» В этот миг страх перед гневом власти и наказанием исчез, осталась только одна мысль: не дать свершиться кощунству.
Она кинулась вперёд, не чуя ног, выхватила святыню и прижала её к груди так крепко, будто это был её собственный ребёнок. Выхватив её из рук губителя, она сунула ему 50 рублей в руки, и тогда он не стал ей мешать. Христина видела в этой иконе не просто доску, а образ, намоленный поколениями наших дедов и прадедов. И пусть в ней не было ни золота, ни жемчуга, но на этой доске запечатлены тысячи горячих молитв наших зирганских крестьян, их слёзы радости и горя.
Сегодня эта святыня, не имеющая большой художественной ценности и блеска дорогих золочённых окладов, но бесценная своей духовной силой и светом тех дней, хранится у Нины Мироновой в Салавате как щит от всех невзгод и живое сердце семьи.
В семье тёти Веры Ханиной тоже сберегали икону из другой разрушенной церкви, привезённую издалека в Зирган.
Наши бабушки не могли быть равнодушными свидетелями поругания святынь. Они спасали не просто дерево и краску — они спасали душу народа, его молитвенный вздох и надежду, наше право называться людьми и помнить своё родство.
А старики в Зиргане долго ещё шептались о судьбах тех, кто в то знойное лето крушил церковные стены. Среди них были разные люди — и ослеплённые злобой, и те, кто искренне верил, что строит новый мир. Но время — судья беспристрастный. Жизнь многих разорителей оборвалась внезапно и горько, а в их домах надолго поселились беды. Даже внуки их, сталкиваясь с болезнями и неудачами, с тяжёлым сердцем вспоминали тот постыдный факт. Они понимали: гордиться тут нечем. Ведь истина проста — Бог поругаем не бывает, и каждый поступок, словно эхо, возвращается к нам через годы, напоминая о том, что святотатство не проходит бесследно для души и рода.