Мы привыкли смотреть на Черное море как на источник отдыха. Или, как это случилось в прошлом году, как на зону бедствия. Но если отступить от этой повестки и взглянуть глубже, окажется, что мы, обычные люди, почти ничего не знаем о том, с кем человечество соседствует тысячелетия. Мы поговорили с кандидатом географических наук старшим научным сотрудником лаборатории экологии Вячеславом Крыленко, который много лет занимается изучением не только самого моря, но и его берегов.
Институт, о котором мы не знали
В 15 километрах от Геленджика, у подножия хребта Туапхат, есть место, о котором знают далеко не все жители Краснодарского края. Здесь, в Голубой бухте, расположилось Южное отделение Института океанологии имени П.П. Ширшова Российской академии наук.
Первое впечатление, когда подъезжаешь к территории, обманчиво: старые корпуса, поросшая кустарником дорога, здания, которые помнят конец 40-х годов XX века.
Экскурсоводы иногда водят сюда группы и рассказывают туристам, что это, мол, заброшенный советский институт, — встречает нас у входа Вячеслав Владимирович Крыленко, старший научный сотрудник лаборатории экологии.
На самом деле все не так. Институт океанологии, филиалом которого является расположенное в Геленджике Южное отделение — один из крупнейших академических институтов в стране (и крупнейший мореведческий институт). Сегодня здесь работает более 100 человек, в том числе доктора и кандидаты наук. На протяжении десятилетий в Южное отделение приезжают для проведения экспедиционных исследований и полевых практик многие сотрудники ИО РАН, ученые и студенты ведущих НИИ и вузов страны. На базе отделения функционирует единственный в Черном море гидрофизический полигон, обеспечивающий постоянные наблюдения в области оперативной океанологии, имеющие оборонное значение.
«Иван Папанин хотел построить здесь дачу»
История этого места началась в конце 40-х. Тогда здесь, посреди чистого поля, выросли первые корпуса Черноморской экспериментальной научно-исследовательской станции. Когда-то здесь работало до 500 человек. В акватории базировались суда, в том числе легендарное научно-исследовательское судно «Витязь», которое ныне является одним из главных экспонатов Музея Мирового океана в городе Калининграде.
Одна из легенд, посвященных истории возникновения Южного отделения, повествует о том, что знаменитый полярник Иван Папанин хотел построить здесь дачу, и было возведено одно из старейших зданий Южного отделения — сейчас там располагается лаборатория гидрохимии. Но кто-то «настучал», и Папанин быстро сориентировался, доложив «наверх»: это будет исследовательское отделение Института океанологии. Сейчас это здание, выстроенное в курортном стиле, признано памятником архитектуры.
Как признается наш экскурсовод, 90-е годы прошлись по институту жестко, как и по всему научному сообществу. Многие филиалы других научных институтов тогда не выжили. Здесь же, хоть и с трудом, но удалось сохранить науку.
Кстати, сам Вячеслав Крыленко вместе с супругой вот уже 30 лет живет прямо здесь. Когда открыли отделение института, вместе с лабораториями построили и жилье для сотрудников.
Барокамеры и несбывшиеся мечты об океане
Мы подходим к очередному зданию времен СССР. За его запустением — удивительная история, которая многое говорит об амбициях прошлого века.
Здесь стояли огромные барокамеры, насосы, компрессоры, — рассказывает Крыленко. — Люди заходили в барокамеры, туда им подавались специальные газовые смеси — аргон, неон без азота, который при высоком давлении сжижается. Так имитировали условия погружения на большую глубину.
По словам Вячеслава Крыленко, в этих камерах люди сидели сутками. Им давали кроссворды, просили решать логические задачи — проверяли, сохраняет ли человек способность мыслить и работать в экстремальных условиях.
Предполагалось, что нам предстоит осваивать дно Мирового океана. Оператор же должен был спускаться туда на длительное время, чтобы координировать работу приборов, — говорит ученый.
Мы разговариваем с кандидатом наук, а я ловлю себя на мысли: да, это была поистине эпоха больших надежд. В 1960-70-е нашим ученым казалось, что человек вот-вот шагнет в глубины океана так же уверенно, как в космос.
А сегодня этот корпус пустует. Но есть идея сделать здесь музей.
Конечно, такой проект не стоит рассматривать только как источник заработка. Во всем мире музейное дело — это никакой не бизнес, даже Лувр требует вложений больше, чем зарабатывает на туристах. Но, уверен, это было бы интересно, а главное — познавательно. Это популяризация науки в чистом виде, — отмечает Вячеслав Владимирович.
Уникальный карбоновый полигон
Мы выходим к участку, где установлены приборы. Это часть карбонового полигона — уникального эксперимента, в котором одновременно функционируют две площадки — в море и на суше. Такое тесное сочетание морских и сухопутных наблюдений на одной территории — единственное в России.
Россия подписала Конвенцию о сокращении выбросов углекислого газа: страна, которая выбрасывает СО2, обязана либо сократить их, либо выплатить компенсацию. И вот возник вопрос: а что, если доказать, что Россия с ее огромными лесами и пространством поглощает больше, чем выбрасывает? Ведь если так происходит, то получается, что уже мировое сообщество должно нам приплачивать, — говорит наш эксперт.
Именно для этого по всей стране создали карбоновые полигоны — на болотах, в горах, над морем. И один из них находится здесь, в Южном отделении.
Есть сухопутная часть — 6 гектаров. И есть акватория — на дне моря установлены приборы, которые измеряют течения, температуру, плотность воды, химические и биологические параметры, — рассказывает Крыленко.
«Бороться с морем глупо»
Мы спускаемся к пирсу. И задаем ученому главный вопрос, ради которого мы, собственно, и приехали в институт. Что дальше ждет золотые пески Анапы? Действительно ли удалось справиться с мазутом и природе Анапского района больше ничего не угрожает?
Дело в том, что Вячеслав Владимирович долгие годы занимается изучением морских берегов.
Есть два типа берегов, — объясняет он. — Аккумулятивные — когда материал откуда-то приносится и накапливается. Это косы, пересыпи, к примеру, Анапская пересыпь. И есть абразионные — от латинского abrasio, соскабливание. Это если море наступает, бьет волнами и забирает материал. Берег все время меняется. И когда мы пытаемся на нем жить, строить, мы должны это его непрерывное стремление изменяться учитывать. Либо начинать с ним бороться. Но бороться с морем, с природой — глупо. Рано или поздно мы проиграем.
Он предлагает нам вспомнить поездку по железной дороге от Туапсе до Сочи. Все видели там бетонные стены, каменные наброски, инженерные сооружения, которые должны защитить путь от возможной угрозы с моря. Все эти сооружения возводят здесь еще с прошлого века.
Это все огромных денег стоит, — говорит ученый. — Но спасает ненадолго. Сделали защиту, а море без остановки воздействует — волна за волной и разрушает даже самое прочное сооружение. Человек опять должен его восстанавливать. К примеру, в Сочи реки несут много камня и гальки. Люди стали брать этот камень для строительства. Потом смотрим, а пляжи «ушли».
По словам Крыленко, это случилось из-за того, что раньше река несла свой материал на берег, волны распределяли его вдоль побережья. Когда человек забрал материал на стадии реки, пляжи лишились подпитки.
Вот эту цепочку в свое время почему-то никто не продумал. С Анапой своя история. Вы знаете, что знаменитые анапские дюны — отчасти дело рук человека? Но обо всем по порядку.
Тайна золотого песка: миф или правильная версия?
Три миллиона лет назад здесь плескалось мелкое море, климат был влажный. Древние реки — не Кубань, она еще не появилась — несли с гор массу материала, в том числе кварцевый песок. И он накапливался в районе современной Тамани вперемешку с глиной. Потом началось горообразование. Дно моря сжалось в складки, поднялось. Так возник Таманский полуостров — система холмов, сложенных из тех самых древних отложений, — говорит Вячеслав Владимирович.
По его словам, прошло много лет, климат неоднократно менялся. Во время последнего оледенения вода застыла в виде огромных ледников, и уровень Мирового океана, в том числе и Черного моря, упал более чем на 100 метров. Потом ледники начали таять, 6000 лет назад уровень моря поднялся на десятки метров, море пришло к современным берегам. И начало разрушать эти холмы. Тот самый трехмиллионный песок, который был законсервирован в глине, стал высвобождаться. Волны подхватывали его и несли вдоль берега. Сюда, к будущей Анапе.
Удивляюсь и переспрашиваю у нашего исследователя: получается, знаменитые золотые пески Анапы были принесены не рекой Кубанью? Ведь это основная версия, которую знает большинство.
Совершенно верно. Река Кубань, даже когда ее вода текла в Черное море, оставляла свой песок в лиманах, не донося до открытого берега. А потом, когда казаки прокопали ей проток в сторону Азовского моря, она ушла туда. При этом анапские пески сформировались за тысячи лет до этого. Точнее, они начали формироваться 6000 лет назад, когда море поднялось до современного уровня. А сам материал — тот самый песок, который несли древние реки три миллиона лет назад, а потом его высвободило море. То есть, по сути, мы загораем на песке, который путешествует во времени гораздо дольше, чем существует человеческая цивилизация.
Ученый показывает карты — старые, XIX века, на них видно, как наносы реки Кубань постепенно заполняли лиманы, но до открытого моря не доходили.
Знаменитые анапские дюны — дело рук человека
В конце XIX века Анапа была маленьким городом на стыке скального берега и песчаной пересыпи, — продолжает Вячеслав Крыленко. — За рекой Анапкой начинались дикие пески — кучугуры, как их называли казаки. Бугры высотой до двух метров, поросшие полынью, без деревьев. Ветры там дули примерно поровну: то с моря, то с суши. Песок гулял туда-сюда. Это была живая подвижная система.
Как рассказал мой собеседник, в 60-е годы XX столетия государство принимает решение о присвоении Анапе статуса всесоюзного курорта. Строят Пионерский проспект, тянущийся до Витязево. Вдоль него появляются санатории, пионерлагеря, базы отдыха.
И возникает проблема: песок «гуляет», мешает отдыху. Что делать? Сажают лесополосу, широкую, метров сто: лох узколистый, тополя, ивы, тамарикс — чтобы ветер не гонял песок по территории. Лесополоса сработала замечательно. Даже слишком. Песок, который волны выносили на берег, ветер подхватывал и нес в сторону суши. Но теперь его останавливали деревья. Он начал накапливаться у лесополосы, расти вверх. Дюны, которые в 60-е были небольшими, сейчас достигают 20 метров в высоту. Песок, который раньше возвращался в море, теперь уходил в дюны и оставался там. И это уже история возникновения знаменитых анапских дюн. По сути, дело рук человека.
«Спасаем не только свое представление о прекрасном, спасаем экономику, а значит, людей»
При этом важно понимать: природа нас переживет и не вспомнит. Когда мы говорим про экологию, речь чаще идет не о выживании природы, а о нашем выживании. О комфорте нашего существования. Море, берега, песок — все это существовало миллионы лет до нас и, вероятно, просуществует после. Вопрос в том, сможем ли мы, люди, сохранить условия, комфортные для нас самих, — говорит Крыленко.
Вроде бы простая, но какая гениальная мысль. То есть, когда мы говорим про экологию, мы на самом деле спасаем не природу, а себя?
Да, природа переживала и не такое. В ее истории случались массовые вымирания, когда исчезало до 90 процентов видов жизни на планете. Но всякий раз жизнь возвращалась. Экология — это наука про нас, про наше выживание. Или, скорее, про качество жизни. Ведь Анапа — это огромное количество разных гостиниц и отелей. Это целые семьи, которые строят курортный бизнес, — десятки, сотни тысяч людей. Если курорт закрывается, люди разоряются. Мы в последний год спасали не просто свое представление о прекрасном. Мы спасаем экономику, семьи, людей. Природа и сама с мазутом справилась бы. Медленно, но справилась. У нас на Тамани есть естественные выходы нефти, это не новость для экосистемы. А вот мы, люди, ждать не можем…