Анонс
- Что может заставить прожженного циника курить полпачки за ночь, глядя в окно поезда? Обычный рассказ незнакомой женщины со сцены маленького клуба. История, которая начиналась как сборник анекдотов, а закончилась тем, что в воздухе повис «задушенный смех». О силе, о которой не пишут в учебниках, и о мире, который приходится строить из слов каждый вечер заново.
Недавно из служебной командировки вернулся наш прораб дядя Вова. Мы его так звали, потому что он всегда чем-то напоминал известного персонажа из фильма «Кин-дза-дза». Человек по-мужски скупой на эмоции, сухой — из тех, кто на анекдоты реагирует в лучшем случае сдержанным кивком. Мы уважали его за спокойную силу и взгляд человека, который видел в этой жизни всё и которого трудно чем-то удивить. Но в этот раз он привез историю, которая, по его собственному признанию, «не давала ему заснуть в поезде» и заставила выкурить полпачки за ночь.
Дело было в небольшом среднерусском городе Энске. Вечером дядя Вова забрел в подвальчик, где проходил концерт местного стендап-клуба. Вообще он не любил этих болтунов, но в кино шли одни детские сказки, а времени до поезда оставалось слишком много.
Атмосфера была типичной: крошечные столики, маленький овал сцены, залитый дешевым светом, кулиса из тяжелого бархата. В провинции жизнь, может, и не такая быстрая, как в столицах, но уж точно не менее смешная. Местные молодые комики бодро, хоть и грубовато, шутили про свои летние романы на речке, драки на танцах в городском парке, рассказывали забавные случаи про «приоры», девушек и тещ. Дядя Вова сидел, попивал пиво и слушал, как концерт весело катится к своему предсказуемому финалу.
Последней на сцену вышла молодая женщина лет тридцати. На фоне пёстрой молодежной компании в худи и рваных джинсах она выглядела инопланетным существом: очень красивая, с точеной фигурой, одетая в строгий темный брючный костюм. Она вышла, поправила микрофон и улыбнулась — так тепло и открыто, что зал мгновенно притих в ожидании.
Она начала свой монолог с истории знакомства с мужем. И это было невероятно: нелепо, ярко, до колик смешно. Она рассказывала, как в модном бутике, примеряя куртку, повесила свою на рядом стоящий манекен. И чуть не уписалась, когда манекен чихнул и повернулся к ней. Это и был ее будущий муж, который завис в нирване от обилия интимных женских тряпочек. Зал просто лежал от хохота, представляя эту картину.
Затем женщина, легко перекидывая мостики от одной шутки к другой, коснулась их совместной жизни. В ней всё было прекрасно и временами абсурдно, как у любых молодоженов. Но была одна тема, которая проходила через весь монолог красной нитью — их страстная, почти маниакальная мечта о ребенке. И тут она не щадила ни себя, ни мужа. Рассказывала о невероятных ситуациях, в которые попадала в стремлении забеременеть. Она смеялась над тем, как муж по совету какой-то бабки-целительницы три месяца спал исключительно в шерстяных носках и ел одну сырую морковку «для улучшения генофонда». А сама она однажды пыталась незаметно посидеть на стуле беременной коллеги прямо во время планерки, пока та вышла за водой, а директор с недоумением наблюдал за её перемещениями. Рассказывала, что в какой-то момент они начали заниматься любовью строго по расписанию, как поезда на вокзале. Однажды она даже ворвалась к нему на совещание с криком: „Быстро домой! Твой экспресс отходит через пятнадцать минут, а следующего не будет месяц!“
Зал хохотал до слез, узнавая в этих нелепостях себя или своих знакомых.
И только через три года у неё родилась девочка. Их жизнь, теперь уже втроем, расцвела новыми красками и радостями. Женщина продолжала сыпать короткими, как выстрелы, анекдотами из жизни молодой мамы. Вспоминала, как дочка в три года решила помыть папин ноутбук в ванне, потому что тот «сильно грелся и мучился». Папа тогда тоже чуть не перегрелся от ужаса, но дочка так серьезно спросила: «Ну что, ему полегчало?», что он только вздохнул и пошел за новым.
Год за годом летел незаметно. Девочка росла смышлёной и удивительно похожей на маму. И вот уже пора в школу. Про это тоже было смешно — про первую учительницу, про потерянные сменки и про то, как дочка в первом классе заявила: «Мама, замуж я не пойду. Там надо готовить, а я еще с пластилином не разобралась».
Концерт подходил к концу, люди в зале уже приготовили ладоши для финальных аплодисментов этой удивительной, харизматичной женщине, которая так легко и смешно рассказывала о счастье. Когда дочка перешла во второй класс, родители обрадовали её, сказав, что скоро у неё появится маленький братик.
Женщина сделала паузу, и её лицо внезапно стало прозрачным.
А через месяц девочка умерла… Сгорела за неделю. Воспаление легких. Какой-то неизвестный вирус. Врачи были бессильны.
Женщина стояла на сцене. Молча. Словно вглядываясь в темноту зрительного зала. Потом чуть заметно улыбнулась и тихо, очень тихо в наступившей звенящей пустоте сказала:
— У меня был выкидыш, мальчик так и не родился. Муж не выдержал моего подавленного состояния и ушел почти сразу. Да я этого просто и не заметила. Я тогда уже не жила.
Дядя Вова замолчал и закурил. Прямо в кабинете, забыв про все запреты. Сделав пару затяжек, он продолжил. По его словам, в тот момент в воздухе тесного зала повис тот самый задушенный смех. Люди еще улыбались по инерции, мышцы лица еще держали «смешную маску», а в мозгу уже начался ледяной пожар.
А женщина медленно продолжила, с трудом выговаривая слова:
— А вот сейчас я стою перед вами и рассказываю уже в сотый раз свою грустную и одновременно такую смешную и прекрасную историю. Рассказываю вам. Незнакомым людям. Рассказываю просто, чтобы не сойти с ума... Ведь пока я здесь, я как будто проживаю ту жизнь, которую у меня отняли.
Она прерывисто вздохнула, продолжая неподвижно стоять. Вдруг в тишине среди зрителей что-то сдвинулось, и к сцене направился какой-то мужчина. Он подошел к женщине, приобнял её за плечи и, склонив голову, начал что-то тихо говорить. А потом они вместе медленно направились за кулисы.
Дядя Вова замолчал. Он долго смотрел в одну точку, машинально крутя в пальцах зажигалку. Я откашлялся, пытаясь вернуть наш разговор в рациональное русло, и сказал:
— Дядя Вова, а ты знаешь, что в психиатрии это называют методом дебрифинга? Когда человек многократно, до ста раз, пересказывает свою травму, лучше разным людям. Это снижает эмоциональный накал и притупляет боль. Мозг просто привыкает к факту, и рана понемногу затягивается. Это такая терапия...
Дядя Вова медленно перевел на меня взгляд. Он смотрел с каким-то странным интересом и тихим, глубоким сожалением, словно я только что попытался измерить глубину океана школьной линейкой.
— Не знаю, как там в твоей психиатрии, — негромко произнес он, — но я всё думаю, Михалыч... Я всё думаю: какой же силы должен быть человек, чтобы раз за разом выходить под этот свет софитов и заново строить мир из слов? По кирпичику, из шуток и детского смеха. Просто чтобы иметь право еще один день дышать.
Он поднялся, подошел к окну и добавил, уже не оборачиваясь:
— А тот мужик, что к ней вышел... Знаешь, мне кажется, он не жалеть её пошел. Он просто не хотел оставлять её одну и решил побыть с ней в том, её мире. Хотя бы пять минут.
Дядя Вова замолчал, глядя на отражение огней в темном стекле, и чуть слышно добавил:
— А может, кто знает... и дольше.
Я смотрел на дядю Вову и понимал: наука знает названия для диагнозов, но она ничего не знает о том, как один человек может спасти другого, просто выйдя из тени зрительного зала.