Дадим "Актрисе" отдых на денек и погрузимся в мрачные тайны старинных особняков и древних ритуалов.
Я продирался сквозь дебри неведомого леса так долго, что позабыл, когда и как очутился в нём. Измождённый, вымокший, сгибающийся в три погибели от мучительной голодной рези в животе, я рухнул на колени, едва прорвался через последний заслон из хлеставших по лицу шипастых веток. Чаща не хотела меня отпускать, и даже когда я уже ступил на скользкую равнину, лежащую за ней, она цеплялась за меня, норовя затащить назад, всосать, вобрать в себя, но я сопротивлялся и одолел её, проклятую. Волоча за собой крепко обвившую мое тело лиану, я полз из последних сил, вонзая пальцы в глину, стремясь оказаться подальше от тянущей обратно лесной утробы. Немалых трудов стоило избавиться от мерзкого растительного последа, но я справился, разорвав его голыми руками, ведь при мне не было ни ножа, ни хоть чего-то острого. Не было ничего, ибо я выбрался из той чащи голым и босым.
Освободившись, я перевернулся на спину и издал победный вопль. Надо мной клубилось чёрными тучами низкое небо, перечёркнутое всполохами исполинских молний. Лицо и тело заливали потоки дождя, но вода утоляла жажду и охлаждала саднящие раны.
Не знаю, сколько лежал так, пока не продрог и не понял, что теряю сознание от голода. Тогда я перевернулся и снова пополз. Что вело меня, почему именно этим курсом? Я не смог бы ответить ни тогда, ни сейчас. Я просто знал, куда следует держать путь, и упорно следовал внутреннему чутью.
Дальнейшее укрыла пелена забытья. Смутно помню серую громаду, возникшую посреди разгулявшейся стихии, острые грани, впивавшиеся мне в грудь, живот и предплечья — ступени, по которым я взбирался, — а затем по глазам полоснул яркий свет, и чьи-то могучие руки подняли и втащили меня в дышащее ровным теплом сияние.
***
Слух и обоняние вернулись раньше, чем зрение. Звук, напоминающий потрескивание огня, и коснувшийся ноздрей аромат, от которого рот вмиг наполнился слюной, убеждали, что место, где я оказался, безопасно и сулит радушный приём. Ощущение же чужого присутствия подсказывало, что лучше оставаться настороже. Желая увидеть, где нахожусь, и одновременно страшась встречи с неведомым, я приподнял веки, потом раскрыл глаза пошире и, наконец, рискнул повернуть голову.
Их было двое: за массивным деревянным столом, сосредоточенно изучая толстую книгу, восседал грузный мужчина с шапкой седых волос над высоким выпуклым лбом, а поодаль стоял и помешивал что-то в котле над жаровней худощавый юноша в сером балахоне. Именно котёл и распространял тот дивный запах, от которого желудок сводило спазмами.
Прежде чем оба заметили мое пробуждение, я успел осмотреться. Просторное помещение напоминало кухню в средневековом замке: серые каменные стены, покрытые тёмным налётом, высокий потолок, окна с запотевшими от жара стёклами, громоздящиеся друг на друга кастрюли, ковши и прочая утварь. Освещалось всё это “великолепие” тусклым мерцанием развешанных на приличном расстоянии друг от друга небольших факелов.
А что же я? Я лежал на брошенном прямо на пол комковатом матрасе, коловшем голую кожу так, будто его набили соломой. Предпоследний свой взгляд я бросил на давно не знавшие чистой воды каменные плиты под моей лежанкой, а последний встретился с немигающими чёрными, словно угли, глазами седого.
— Гляди-ка, — обратился он к юноше, — пришёл в себя.
Тот обернулся, но задержал на мне взгляд не дольше секунды, после чего напряжённо вытянулся и резко поднял голову, то ли водя носом, то ли прислушиваясь, и это движение отчего-то породило во мне тревогу, тем более что и облик юношине вызывал симпатии: абсолютно лысый череп, худое с впалыми щеками безбровое лицо, лишённые ресниц веки, острый нос, изогнутый наподобие клюва хищной птицы.
А мгновение спустя я услышал протяжный вой и глухие удары, доносящиеся издали и как будто сверху.
***
— Оденьтесь, ваша светлость!
В словах седого увальня звучали неловкость и подспудный упрёк, хотя в том, что я пришёл в дом голым, не было моей вины. Сказать по правде, я и не осознавал, что вид мой неприличен, пока не увидел разложенные на огромной кровати рубаху и штаны из грубой ткани. Чувство стыда нахлынуло как нечто давно забытое, и только сейчас я обратил внимание на одну странность, сопутствующую последнему часу моего бодрствования: видя или беря в руки какой-либо предмет, я вынужден был вспоминать его название и назначение. Сложно объяснять такие вещи, но я сравнил бы это с выученными наизусть стихами, чьи строки всплывают в памяти помимо воли, стоит возникнуть перед глазами тому, чему они были посвящены.
К примеру, натягивая на себя одежду, я внутренне противился, "зная”, что когда-то носил совсем другие ткани и куда более нарядные вещи, но что именно и какие условности обязывали меня к этому, не имел ни малейшего понятия.
Как ни старался, я не мог вспомнить, кто такой, где и чем живу, имею ли семью и так далее. Прозвучавшее “ваша светлость” всколыхнуло во мне надежду, но мой провожатый отказался давать пояснения.
— Не время. Сами вспомните, — сказал он.
— Вы знаете меня? Что я здесь делаю?!
— Это ваш дом, вы здесь живёте. Иногда.
— Кто я?!
Он отступил, качая головой, а у меня вдруг заломило затылок, на голову словно надвинули глухой шлем, и чтобы освободиться от страшного напряжения, возникшего в теле, я бросился на него. Кажется, вместо нормальной членораздельной речи из моей груди вырвалось рычание. Мы сцепились и рухнули на пол. Противник был могуч и быстро подмял меня под себя, но я нечеловеческим усилием вывернулся и, оказавшись сверху, надавил коленом ему на грудь, так что глаза у него вылезли из орбит, а рот раскрылся в попытке вдохнуть. Мой кулак уже взлетел, готовый обрушиться на одутловатое потное лицо, но тут меня схватили, стащили на пол и заломили руки за спину. Затем последовал удар по голове, погрузивший меня в бездонную черноту, и за секунду до того я осознал, что омерзительный урод с красноватой складчатой кожей и остатками волос на черепе, покрытом вздувшимися венами, отразившийся в громадном напольном зеркале, есть я сам.
***
Урок был усвоен, я более не сопротивлялся судьбе и смирился с участью поднадзорного.
Имён своих тюремщиков я не знал, и звал их про себя стариком и юношей, причём внешность и странные повадки последнего откровенно пугали меня.
Мой собственный облик постепенно менялся: кожа приобретала здоровый розоватый оттенок, волосы отрастали, но ни один из сторожей не соглашался объяснить, что за несчастье или, быть может, болезнь со мной приключились.
В попытках раскрыть тайну своей личности, я беспрестанно исследовал место, где якобы часто бывал и даже подолгу жил. То был старинный особняк, уединенный, судя по всему, ведь никаких имений по соседству я не углядел, хотя специально ради этого вылезал на крышу. Пустошь, окружавшая дом с трёх сторон, простиралась до самого горизонта, и только на востоке его линию скрывал лес. Что делал я в той чаще или за её пределами, по-прежнему оставалось для меня загадкой, но не меньше вопросов вызывал сам дом. Дом, в котором обитало чудовище.
***
Как-то раз я снова вылез на крышу в надежде увидеть вдали хоть какие-то признаки присутствия людей, ибо мне уже казалось, что я и те двое — единственные, кто спасся после случившейся невесть когда и почему катастрофы. Была у меня идея и поинтереснее, но, изложив её седовласому любителю древних фолиантов, я вызвал лишь взрыв надсадного хохота и глубоко оскорбился. Что любопытно, смеялся только он, юноша же послал мне колючий взгляд и тут же отвернулся. Да, мысль о том, что все мы мертвы и таков наш ад, казалась безумной.
Итак, я был на крыше. Сидел, уставившись вдаль, и вдруг опять услышал тот жуткий вой, что раздался в день моего прибытия. Протяжный, полный скорби и невыразимого горя — так мне показалось. Спустившись, я остановился у лестницы, ведущей на первый этаж дома, прислушиваясь, и был вознаграждён: кто бы ни томился здесь, он, очевидно, почуял мое присутствие, потому что вой повторился и стал еще полнозвучнее. Я медленно двинулся вдоль коридора, уходившего в непроглядную тьму. В правильности выбранного направления сомневаться не приходилось: с каждым моим шагом завывания слышались явственнее, а затем к ним добавились скрежет и удары, будто что-то тяжёлое колотилось в дверь или в стену.
Я не различал уже ни рук своих, ни ног и двигался на ощупь. Неизвестное существо — не верилось, что это был человек, — вопило всё громче и рвалось мне навстречу всё яростнее, и тут оказалось, что коридор кончился, а я стою у сотрясающейся под ударами массивной двери, окованной металлом.
Пришло запоздалое удивление: я не испытывал страха. Ни дрожи, ни отвратительной сосущей пустоты в животе, ни волн холодного пота. Пальцы нащупали ручку и решительно сомкнулись вокруг неё…
Дверь не поддалась, а через мгновение меня уже тащили прочь, и полный негодования голос шептал в самое ухо, умоляя хранить молчание и вообще больше сюда не соваться. Вой меж тем не прекращался, но юноша — это был он — решительно отказался сообщить, кто или что томится в запертой комнате.
— Хозяин я здесь или нет?! — рычал я, стремясь навести на него ужас.
Тщетно. Правда в том, что он сам пугал меня куда сильнее.
***
Зверь вырвался той же ночью.
Никаких предчувствий я не испытывал: во мне молчало всё, что так отчаянно “голосит” у любителей выставить себя этакими провидцами. После ужина меня сморило, я спал без сновидений, а проснулся от нескончаемого надрывного воя.
Еще не стряхнув до конца дремоту, я сел на постели, прислушиваясь. Помимо звуков, издаваемых монстром, дом оглашали человеческие крики. Я узнал голоса моих сторожей, и, судя по всему, они приближались. К счастью, дверь в мою спальню была заперта: совершенно не улыбалось без подготовки встретиться нос к носу со злобной тварью. Однако в ту секунду, когда я со вздохом облегчения провел рукой по щеколде, в дверное полотно с противоположной стороны врезались с такой силой, что оно затрещало. Толстая прочная дверь из цельного дерева! Засов погнулся, и между дверью и откосом образовалась узкая щель, куда я, как ни боязно было, всё же заглянул, но не увидел ничего, кроме мрака, в котором билось и вопило нечто бесформенное и лохматое.
Послышались торопливые шаги нескольких пар ног: примчались сразу оба охранника. Я заколебался, раздумывая, не присоединиться ли к ним, и тут старик заорал:
— Только не выходите! Не выходите! Не выходите!!!
Раздался оглушительный рёв, до странности похожий на рыдания, а следом — полный ужаса вопль. Это кричал юноша. После началась какая-то сумятица, и ничего уже нельзя было понять. Мне оставалось лишь навалиться на дверь всем телом, удерживая её. Когда же, наконец, шум в коридоре стих, я, обессиленный, сполз на пол и, видимо, задремал, потому что, открыв глаза, увидел солнечный свет. Наступил новый день.
***
Их минуло много, этих дней. Я бросил интересоваться датами и делать зарубки. Перестал вылезать на крышу. Оставил попытки узнать хоть что-то о себе и моих загадочных соседях по дому.
Одно время я видел лишь старика: юноша отлёживался в своей спальне. Я догадывался, что он был ранен в ночной схватке, но все расспросы о кровожадном создании, с которым мы делили крышу над головой, оказались напрасны. Одно только сказал старик, буравя меня взглядом:
— Держитесь подальше от той комнаты. С каждым днём ваше присутствие всёощутимее. В другой раз мы можем не справиться.
— Что вы имеете в виду? — не сдержал я изумления. — Это существо что же, на меня охотится?
— О нет, не охотится, сударь, — был ответ, и на этом разговор закончился.
Я же крепко задумался. Пищей для размышлений служило многое, но в особенности то, что обнаружилось поутру после инцидента на пороге моей комнаты: прядь волос, напоминавших человеческие. Тёмных, без всяких следов седины и гораздо более длинных, чем мои собственные.
***
Однажды утром я проснулся и понял, что старика и юноши больше нет в доме. Понял не только по тишине и тому, что меня не разбудили для завтрака, хотя солнце стояло уже высоко: мысль об их отсутствии непостижимым образом возникла в моём сознании как данность.
По правде сказать, меня это разозлило. Они обещали, что я всё вспомню, но память оставалась бездонным чёрным колодцем, давно высохшим, и потому ничего не могло подняться из его глубин — ни одного даже самого мимолётного образа.
Отказавшись от завтрака, хотя в кухне обнаружились приличный запас съестного и письмо о том, что по истечении недели прибудет еще провиант, я отправился бродить по дому. Меня неудержимо тянуло к запретной комнате в конце коридора на втором этаже. Здесь по-прежнему царил мрак, но тишину не нарушали ни вой, ни жуткие скребущие звуки, ни удары. Из-за двери не доносилось ни звука. Я припал ухом к замочной скважине, однако уловил лишь шелест листвы и щебетанье птиц, долетавшие, должно быть, снаружи через открытое окно. Похоже, таинственное существо покинуло дом вместе с моими стражами.
А потом я наклонился и заглянул в отверстие.
Меня ослепил солнечный свет, заливавший всёвнутри. Комната казалась пустой, и я готов был уже выпрямиться и уйти, смирившись с тем, что никогда не получу ответов, но тут сияние померкло в тени чего-то или кого-то, вставшего перед скважиной с той стороны.
Я отпрянул, сделал неверный шаг и, налетев спиной на стену, поморщился от боли. В скважине со скрежетом заворочался ключ. Я затаил дыхание, одновременно удивляясь: сомнительно, чтобы звероподобный монстр так лихо управлялся с замком.
Дверь распахнулась, в проёме возник изящный силуэт. Женщина.
***
Я узнал её в ту же секунду, а следом вернулась память.
То была моя жена, самоотверженно боровшаяся за наше воссоединение, рискнувшая собственным рассудком, чтобы вернуть меня к жизни, и я же сам благословил её на это своей смертью.
Ибо я умер, а она воскресила меня силой, данной ей преисподней. Условие было одно, но почти невыполнимое для того, кто временно обезумел: возрождённого нельзя видеть до завершения метаморфозы.
Отныне я бессмертен. Мы снова будем счастливы и проживём долгую жизнь, а когда умрёт она, наступит моя очередь доказать свою любовь, и я сделаю это без колебаний. Потребуются лишь крепкие двери и стены да парочка колдунов на страже, чтобы держать нас порознь какое-то время. ❤
В основе этой истории — древнегреческий миф. Угадаете его?
Этот рассказ был опубликован на канале в MAX, а до того в ВК. Присоединяйтесь, всем рада! 🤗
Лайки, подписки и комментарии приветствуются! 💓🌹