Она узнала об этом в обычный вторник. Просто потому, что уже вторую неделю её мутило по утрам, а грудь стала чужой, тяжелой и непонятно чувствительной. Сначала Татьяна списала всё на "климакс подкрался", как выразилась её подруга Светка на прошлой неделе за чашкой кофе. Но что-то щелкнуло в голове: "Купи тест, чего терять?"
Она купила его по пути домой, сунув между хлебом и кефиром, чтобы кассирша не видела. Дома, пока муж Сергей чинил на кухне кран, она тихо зашла в ванную.
Две полоски проявились мгновенно. Яркие, четкие, нахальные.
Татьяна села на край ванны. В голове было пусто, как в только что вымытой квартире. Ей сорок шесть. Через три месяца стукнет сорок семь. Сергею — пятьдесят. Их дочь — Ленка — уже на втором курсе университета в соседнем городе. Они только-только начали жить для себя: поездки на море в бархатный сезон, ремонт в спальне, никаких будильников по субботам.
— Тань, дай разводной, — крикнул из кухни муж.
Она машинально поправила волосы, вышла в коридор, взяла из ящика инструмент и замерла в дверях кухни. Сергей лежал под раковиной, его крупное тело было неловко скручено, из-под мойки торчали только ноги в старых домашних тапках.
— Сереж, — сказала она тихо. — У меня для тебя новость.
— Если ты опять купила тот дорогущий сыр с плесенью, то я... — он вылез из-под раковины, красный, с взъерошенными седыми висками.
Она молча протянула ему тест.
Он посмотрел на полоски. Не понял. Посмотрел на неё. Потом понял. Его лицо, только что раскрасневшееся от усердия, стало бледнеть прямо на глазах, словно кто-то выключил румянец.
— Это шутка? — спросил он хрипло.
— Нет.
Сергей сел на табуретку, тяжело, как после вахты. Положил разводной ключ на стол. Молчание затянулось. В кране, который он так и не починил, что-то закапало: кап-кап-кап.
— Таня, — наконец произнес он, и голос его звучал глухо, — нам же... нам же уже... Мы слишком стары для этого.
Татьяна вздрогнула, хотя сама думала то же самое минуту назад. Но услышать это от него, произнесенное вслух, было больно.
— Я знаю, — тихо ответила она.
— Я не хочу в шестьдесят лет на родительские собрания ходить, — он провел рукой по лицу, словно стирая испарину. — А через десять лет? Я на пенсии, а он еще в школе. Ты подумала? Риски... здоровье... Это безумие, Тань.
— Я же говорю, я просто делюсь, — она вдруг почувствовала, как к горлу подкатывает комок, но не от тошноты, а от обиды. — Я не прошу тебя прямо сейчас решать.
— Надо решать. И быстро, — жестко сказал Сергей. — Врачи говорят, что... — он запнулся, — что лучше не рисковать. В нашем возрасте...
Он не договорил. Но она поняла. Аборт. Он предлагает аборт. Спокойно, рассудительно, как будто речь шла о замене прокладки в кране.
Татьяна молча развернулась и ушла в спальню. Легла на кровать, отвернулась к стене. Слезы текли сами собой, тихо и горько. Она не плакала от страха за здоровье. Она плакала от того, что последние пять лет она жила с мыслью, что упустила. Что поздно. Что поезд ушел. Она уже смирилась, что будет только Ленка, что внуков, возможно, придется ждать долго. И вот — чудо, которого она боялась даже желать, случилось. А муж, отец её взрослой дочери, говорит: "Убери".
Они не разговаривали три дня. Ходили по квартире, как две тени. Сергей ночевал на диване в гостиной, демонстративно забирая подушку. Татьяна ходила на работу, в бухгалтерию, сидела над цифрами, а в голове считала недели. Шестая. Срок маленький. Пока еще можно все "решить", как он выразился.
На четвертый день Сергей пришел с работы раньше. Она услышала, как он долго возится в прихожей, потом зашел на кухню, где она чистила картошку.
— Тань, — сказал он устало. — Давай поговорим спокойно. Как взрослые люди.
— Давай, — не оборачиваясь, ответила она.
Он сел за стол. Достал из папки какие-то распечатки.
— Я почитал. В интернете. Статьи медицинские, — начал он осторожно. — Риск генетических отклонений высок. Очень высок. Ты сама знаешь. Нагрузка на организм... Я за тебя боюсь. Понимаешь? Если с тобой что-то случится... Я Ленке потом в глаза смотреть не смогу.
Она обернулась. Он сидел, понурый, с залысинами, с этим его дурацким разводным ключом, который он так и не убрал со стола. Он боялся. Не капризничал, не жалел деньги на пеленки — он боялся за неё. И за себя. За то, что не справится.
— Сереж, — она вытерла руки о полотенце и села напротив. — Я тоже боюсь. Каждую ночь не сплю, перебираю в голове: а вдруг? А вдруг я не выдержу? А вдруг ребенок родится больной? А вдруг мы правда старые?
— Ну вот видишь, — оживился он, подумав, что она соглашается. — Мы трезво мыслим. Запишись к врачу, пока не поздно...
— Дай договорить, — она накрыла его руку своей. — А вдруг всё будет хорошо? Вдруг он родится здоровым? Вдруг мы с тобой проживем еще лет тридцать, и всё это время я буду жалеть, что послушалась "трезвого рассудка"? Я уже сейчас жалею о том, чего даже не сделала. Я сейчас плачу по ночам не от страха, а от мысли, что завтра пойду и всё оборву.
Сергей молчал, глядя в окно. За окном моросил осенний дождь, и было темно уже в четыре часа.
— Я не знаю, что делать, — честно признался он. — Я думал, мы этот этап пережили. Детский сад, школа, эти сопли-какашки. Я уже хотел покой.
— А кто сказал, что старость — это покой? — вдруг улыбнулась Татьяна сквозь непролитые слезы. — Это ты сейчас кран починить не можешь, представляешь, сколько энергии появится, когда мы будем за трехлетним пацаном бегать? Может, это нас и сохранит?
Он посмотрел на неё. Посмотрел на её округлившееся лицо, на руки, пахнущие картошкой. Вспомнил, как они с Ленкой, тогда еще маленькой, запускали воздушного змея в парке. Как он, молодой и глупый, нес дочку на плечах, а Таня бежала сзади и кричала: "Сережа, осторожнее, упадешь!".
Он тяжело вздохнул. Так вздыхают перед прыжком в воду, когда страшно, но понимаешь, что если не прыгнешь сейчас, то потом будешь жалеть всю жизнь.
— Ладно, — сказал он глухо. — К врачу всё равно сходим. Завтра же. Я запишусь. Пусть специалист скажет. Если всё в порядке... если риски приемлемые...
— Если сердце бьется, — тихо добавила Татьяна.
— Если бьется, — кивнул он. — Тогда, значит, судьба.
Она встала, подошла к нему, обняла его жесткие плечи. Он уткнулся носом ей в живот, еще совсем плоский, и они так простояли минуту.
В кране опять закапало.
— Сереж, — шепнула она. — Почини кран-то. А то у нас тут скоро будет младенец, ему тишина нужна.
Сергей отстранился, шмыгнул носом, взял со стола злополучный ключ и полез обратно под раковину. Из-под мойки донеслось:
— Вот погоди. Вот родится. Я ему покажу, как спать по ночам. Я ему покажу "тишина"...
Татьяна улыбнулась и прижала ладонь к животу. Там, где-то глубоко, пока ничего не чувствовалось. Но она знала — теперь всё будет иначе. И страх никуда не делся, он просто подвинулся, освобождая место чему-то такому, что никаким "трезвым рассудком" не измерить.