Каталог ранних работ художника Владимира Трямкина (1952-2017). Живопись, графика. Издание: Галерея Union, Soyuzhudozhexport, (галерея на Смоленской), Москва 1991 год. Составители: Павел Хорошилов, куратор Ирина Филатова. 84 страницы, 31 иллюстрация. На английском языке. Paintings and graphics.
В 1990-х годах художественный салон на Смоленской в Москве, в связи с перестройкой страны, стал галереей на" Смоленской", которая стала развивать контакты с западными странами и стараться продавать картины современных художников на экспорт. Директором был Павел Хорошилов. Ранее Владимир Трямкин участвовал на квартирных выставках у Ники Щербаковой. "Я приходил и ставил свои картины на черный рояль, и всё, и уходил... Там было много авангардных художников, много публики. иногда что-то покупали", - так рассказывал Владимир. Там он познакомился с арт-дилером Ириной Филатовой, которая его привела к Паше Хорошилову. Ирина Филатова впоследствии открыла свою галерею "Fine Art". Но это уже другая история.
Как я познакомился с Владимиром Трямкиным.
В начале 1990-х моя семья и я обосновались в Братеево – новом, раскинувшемся на самой окраине Москвы микрорайоне. Путь до нашего дома от метро "Каширская" занимал добрые сорок минут, и в поисках мастерской для творчества я обратился в комитет самоуправления района. Мне предложили место в школе искусств, где я мог бы вести изостудию, наслаждаясь возможностью творить в специально оборудованном помещении. Это был идеальный вариант.
Совершенно случайно, на улице, я встретил своего давнего знакомого, художника Сергея Новосельцева. Оказалось, что изостудия, которой он руководил от РЭУ, находилась буквально в соседнем дворе. Сергей был человеком общительным и удивительно интересным собеседником; мы часто встречались, погружаясь в жаркие споры об искусстве.
Однажды Сергей заглянул ко мне в мастерскую и сказал: «Хочу познакомить тебя с двумя товарищами: художниками Анатолием Часовских и Владимиром Трямкиным. Они тоже живут в Братеево». Это было замечательно! Так и произошло наше знакомство. Я показал друзьям свои картины, рассказал о текущих проектах. Мы были молоды, полны сил и надежд.
Владимир Трямкин, рыжебородый и длинноволосый, был немногим старше Сергея и меня. Держался он важно, задумчиво, словно хранил какую-то великую истину. В его взгляде читалось едва уловимое высокомерие, переплетающееся с хитрой улыбкой. Откровений он не спешил дарить, лишь туманно намекал на свою причастность к авангарду и сотрудничество с именитыми галереями. У нас же тогда не было ни связей, ни галерей. Мы поговорили и разошлись. Были ли потом еще встречи – случайные или запланированные – уже не упомнить. Но близкой дружбы не сложилось.
Прошло несколько лет. И вот, на одной из встреч, Трямкин неожиданно раскрылся. Он увлек меня рассказами о философии, о Карлосе Кастанеде, о древних тайнах мексиканских магов и учении «Дона Хуана». Это были интересные беседы. Мы с Трямкиным стали встречаться чаще, уже специально договариваясь о совместных прогулках по Братеево. Мы бродили по пустырям, заглядывали то в мою мастерскую, то ко мне домой, и я, конечно, был в гостях у Владимира. Я с головой ушел в чтение Кастанеды и, к своему изумлению, осилил все книги, которые Трямкин, словно библиотекарь, выдавал мне. Мы очень сблизились; наши беседы стали искренними, лишенными всякого высокомерия или стеснения. Любую тему можно было обсудить с Владимиром без опасений. Так братеевское знакомство переросло в крепкую, теплую дружбу.
Володя Трямкин, будто по крупицам, раскрывал мне мир Карлоса Кастанеды, неторопливо и с неизменным вдохновением. В каждом его слове сквозила недосказанность, остановка на полуфразе, за которой следовало его погружение в бездну собственных размышлений. Я никогда не настаивал на продолжении, но всякий раз, когда мы встречались вновь, разговор неизбежно возвращался к Кастанеде.
Володя рассказывал мне о мирах иных, потусторонних, тех, что обретаются в сновидениях. «Посмотри во сне на свои руки», — наставлял он, — «и обретешь власть над сном». Я чувствовал и понимал, что в столь тонких материях без проводника не обойтись – велик риск затеряться в тех мирах, не найдя дороги обратно, к пробуждению. Сам Трямкин, не будучи нагвалем (учителем), не мог передать мне все необходимое. И безусловно, мы не стремились к магии, ведь мы же художники и видели своё предназначение именно в творчестве. Бездна мистических практик для художника - это не руководство к действию, но та наполненность, которая порой необходима художнику.
Случалось, что когда Володя демонстрировал мне свои работы, он показывал на какого-нибудь персонажа и, хитро улыбаясь, произносил: «Шура, смотри – это союзник. А это – проводник. А здесь, видишь ли, теневые сущности что-то замышляют …»
В этом альбоме/каталоге представлен ранний период творчества Владимира Трямкина – единственный в своем роде столь объемный сборник. Работы, представленные здесь, не служат иллюстрацией к трудам Карлоса Кастанеды, но несут в себе мотивы, навеянные этим эзотерическим учением. Сюжеты его картин свободны, и в то же время они отражают бездонное одиночество, присущее как самому Трямкину, так и окружавшему его миру, миру с бесконечными окнами в иные, дальние антимиры.
(Мои воспоминания. Художник Александр Дедушев. Москва, 2026 год)