... В Москве на Власьевском в собственном доме...
Так звучал бы адрес Ксении Собчак, если бы она выиграла торги и выкупила прелестный особняк, принадлежавший известному дореволюционному лётчику во времена оные.
Когда Москва ещё была Москвой и, хоть и висела над ней аура советской неухоженности, можно было, бродя по центру, влезть в какой-нибудь отселённый особняк и проникнуться духом ушедшей эпохи, если, конечно, большевики не успели там всё перекорёжить и изгадить, поместив туда какую-нибудь контору, обеспечивающую всеобщую занятость.
Сегодня даже странно слышать, что в центре есть квадратный метр, не поставленный на службу капиталу. А раньше....
А раньше, где-то в году так 79-80, я, работая в маленьком ведомстве по охране памятников архитектуры, численностью чуть больше 30 человек, оказался с инспекцией в доме Россинского. Он тогда не состоял под государственной охраной, ключи принёс какой-то представитель ЖЭКа и мы вошли. Я с трепетом и огромным интересом, он равнодушно и со скукой в глазах. Тогда я заполнял паспорт для принятия дома под госохрану, делал описи экстерьера и интерьеров, словом, обычную работу клерка в необычных местах. Если Вы спросите меня о профессии, то отвечать придётся долго, а кому-то и вовсе непонятно. Историк, искусствовед, культуролог, специалист по охране наследия, реставратор, что ещё не назвал?
Первое, что тебя встречает за дверями таких домов - это запах времени, усиленный заплесневелым деревом, закрытыми окнами и отключённым отоплением (экономия должна быть экономной). Сколько сотен таких домов я посетил в своё время? Не сосчитать. Но этот был какой-то особенный, тёплый, если хотите и удивительно аутентичный началу ХХ века. Ещё не труп, но готовящийся им стать. Подлинные паркеты, где-то родные обои, фурнитура было всё, что нужно, чтобы сохранить дом в его естестве. Не случилось, реставрация пришла значительно позже. Но как говорил великий Владимир Яковлевич Либсон: - срок амортизации памятников - вечность!
В прихожей у лестницы в антресоль стояло чучело медведя с подносом для визитных карточек. - Во как! - сказал я потресённо, - хотите забрать, - поинтересовался мой спутник, - на балансе не числится, а так-то вещь интересная, если кто понимает. Я мог бы дать ему пятёрку на бутылку, ещё потратить трояк на такси в Марьину Рощу и стал бы обладателем бесценной реликвии!
Но совесть... треклятый страх и неумение присваивать то, что тебе не принадлежит, не дали спасти медведя, а ведь я отчётливо видел в своём воображении как приходили к лётчику солидные гости, оставляли визитки и проходили дальше выпить, закусить, поговорить о текущем. И медведь был бы цел. А так... Не знаю его судьбы, подозреваю, что сгнил на помойке, растерзанный вандалами, а в лучшем случае оказался у барыги и был продан какому-нибудь партийному бонзе на дачу. Лучше уж так.
Пустой дом хранил массу интересного. Многое я забыл, но долго потом ждал, что приедет этот дом в мою фирму на реставрацию, как было со многими знаковыми объектами тогда, когда особняки наконец-то получили свою цену. Сначала туда запихивали кооперативы, офисы и прочую начинку 90-х, но уже тогда я говорил богатым ребятам, что эти сокровища просто созданы для жизни, а не для работы парикмахерской или кабака. Меня не слушали, говорили - дорого и строили на эти деньги несуразные страшилища на Рублёвке. Очень мало тогда было людей с деньгами, способных увидеть перспективу счастливой жизни с дореволюционном фонде. Потом спохватились, но поезд почти ушёл.
Запомнился мне и настоящий пропеллер от самолёта, стоящий сиротливо в углу, можно было и его прихватить, теперь радовал бы глаз на даче, но скорее всего я его бы отдал в какой-нибудь музей, а может и нет, ну нафиг, самому нужнее! - Поздняк метаться, - как говорил один мой знакомый барыга, вспоминая упущенную выгоду.
Торги Ксения проиграла. Началось с 4-х миллионов долларов, закончилось восемью приблизительно. Не знаю, почему решила не торговаться, деньги-то явно там имеются, но сложилось так. Дом приведён в порядок, Мосгорнаследие пишет, что реставрация проведена хорошо, но я давно этим ребятам не верю, нет там уже профессионалов нужного уровня и это огорчает. Старичков, подобных мне, трогающих своими руками эти чудеса, когда нынешние спецы под стол ходили, выперли давно и забыли как зовут. И делается что-то в основном по которому без счёта разу, когда исчезают последние крохи подлинности. Я - без обид, каждому времени свой персонал и свои герои, но когда сдавал им свой почти последний объект, пришла дамочка и спрашивает: - а почему у Вас на чертежах сплит системы отсутствуют в этом помещении. Не как удалось, не разбирая сруб, увеличить подвал, не почему на печах иммитация плитки и по какому аналогу сделан паркет в анфиладе, а кондей какой-то голимый... позорище... - Деточка, - спрашиваю, - а Вы где профессии обучались и есть ли она у Вас вообще? - назвала какой-то, как говорит моя жена, заборостроительный институт, надула губы и подписывать акт приёмки отказалась. Потом заказчик сам разруливал, чтобы не попасть под штрафы.
Когда я пришёл в эту контору молодым ( 30-ти не было), то слушал мастеров и наматывал на ус. Учился всему, что могли передать монстры реставрации и охраны, кое-кто за памятники и посидеть успел в известные годы. Все они в моей памяти и домах, вынутых из советской грязи, еду, смотрю и говорю сам себе - вот этот делал тот-то, а этот уже я, такая вот моя Москва получается.
Так-то вроде охране наследия учать и не сомневаюсь, что есть хорошие ребята, тщательные и вдумчивые. Ведь кто-то делает эти многие памятники, за которые гордо отчитывается Собянин, словно сам и уж точно первый открыл важность такой работы для людей. Но я слишком долго был в профессии, чтобы не видеть резкого контраста подходов к реставрации и подмену смыслов чувствую спинным мозгом.
Ладно, не буду нудеть, просто зависть забрала, а мог бы при известном везении в этом доме жить. Но не судьба...