Любая порядочная автономка начинается вовсе не с бравурных маршей и не с команды «Отдать швартовы». Нет, друзья мои. Она начинается с Великого Хомячества, плавно переходящего в технический экстаз.
Если вы, насмотревшись голливудских агиток, полагаете, что атомный подводный крейсер — это стерильная обитель высоких технологий, где ходят люди с лицами шахматистов, то вы жестоко обмануты.
Перед выходом в море наш грозный ракетоносец превращался в гигантский, ненасытный желудок, к которому по какому-то инженерному недоразумению приварили ядерный реактор.
Когда ты, наивный «карась», спускаешься в прочный корпус у пирса, тебе кажется, что здесь просторно. Но это — коварная оптическая иллюзия.
Стоило начаться погрузке, как пространство начинало сжиматься, словно шагреневая кожа.
Мы, матросы, превращались в вьючных мулов. Мы тащили в чрево левиафана всё, что не было прибито гвоздями к Кольскому полуострову.
Первым шел ЗИП (Запасные Инструменты и Принадлежности). О, эти дивные зеленые и серые ящики! Свинцово-тяжелые, угловатые, созданные для того, чтобы ломать пальцы и надежды. Их нужно было не просто занести, а виртуозно распихать по самым интимным щелям корабля: засунуть подо все куда только возможно впихнуть, утрамбовать за трубопроводы и пристегнуть ремнями с такой страстью, будто мы собираемся не в Баренцево море, а на межгалактическое родео верхом на бешеном астероиде.
И это правильно, если какой-то из ящиков мы забывали пристегнуть, то во время всплытия и шторма этот ящик срывало и он летал по отсеку, гремя и угрожая сломать все подряд на своем пути.
Потом, поверх холодного металла ЗИПа, ложилась Жратва.
Коробки с тушенкой, в которых дремали тысячи коров; трехлитровые банки с маринованными помидорами, сияющие рубиновым светом в полумраке; мешки с картошкой и Ее Величеством Капустой. Коробки с заспиртованным хлебом, были кажется везде..
Ракетная палуба стремительно теряла свой воинственный вид, превращаясь в элитную овощебазу. Идешь, бывало, по отсеку, и сердце радуется симбиозу: слева — шахта с баллистической ракетой, готовой испепелить континент, а справа — банки с огурцами, готовые нанести сокрушительный удар по твоему кишечнику. И неизвестно еще, чья поражающая сила страшнее в замкнутом объеме.
Следом за хлебом шло зрелище.
Грузили «Культурный слой».
Во-первых, Кино. Это были тяжеленные, плоские металлические банки с бобинами пленки для древнего, как мамонт, аппарата «Украина». Мы таскали их десятками, и каждая весила как хорошая противотанковая мина. Собственно, по убойной силе советские комедии и были оружием массового поражения — от смеха.
Рядом, прижав к груди, как святые мощи, замполит нес коробку с видеокассетами. Это была элита. «Терминатор» и «Греческая смоковница» — иконостас, на который нам предстояло молиться 90 суток.
Замполит, душа-человек, распорядился загрузить «Походную библиотеку». В угол отсека летели связки, пахнущие типографской пылью и тоской: полные собрания сочинений Ильича, патриотические брошюры о пользе воздержания и героических подвигах космонавтов.
Читать это, разумеется, никто не собирался. Офицеры везли свои «заначки» — зачитанные до дыр детективы Чейза. А казенная библиотека выполняла роль благородного бумажного балласта. Ну, или стратегического запаса туалетной бумаги на случай, если Апокалипсис все-таки наступит, и нам захочется встретить его с чистой совестью и... ну, вы поняли.
Пока мы наверху изображали грузчиков, в нижних кругах ада — в трюмах — кипела своя, таинственная жизнь.
Там царствовали Электрики.
Дело в том, что наша лодка хоть и атомная, но конструкторская мысль не знала границ. А вдруг реактор устанет? А вдруг защита скажет «хватит»?
На этот случай мы тащили на себе проклятие предков — Дизеля и гигантские Аккумуляторные Батареи.
Эти батареи занимали целые трюмы, превращая их в свинцовые пещеры.
Перед выходом электрики превращались в средневековых алхимиков. Им предстояло священнодействие: замена электролита.
Представьте себе: жара, теснота, сотни банок, булькающая кислота и дистиллят. Парни ползали там, в этих катакомбах, облаченные в прорезиненные фартуки, мешали адские смеси, замеряли плотность и ругались на латыни (ну, или на очень похожем матерном наречии).
Из люков трюма несло кислотой так, что выедало глаза. Электрики выползали оттуда мокрые, злые, с прожженными робами, но гордые. Они знали: если атомное сердце корабля остановится, мы поползем на их свинцовой тяге.
Апофеозом погрузки стала доставка на борт самого сложного, капризного и хрупкого груза — Личного Состава.
Заканчивался1991-й год. Людей катастрофически не хватало. Офицеров и мичманов гоняли по кругу, как цирковых пони. Ты только вернулся, еще земля под ногами качается, а тебя уже перекидывают на другой борт, который уходит завтра. Люди были вымотаны несправедливостью.
В разгар погрузки меня вызвали в Центральный пост - помочь зачем-то.
Стою внизу, под трапом, и вдруг слышу сверху, из шахты рубочного люка, ритмичный, гулкий звук.
Бом... Бом... Бом...
Звук был тяжелый, костяной. Так могла бы звучать судьба, если бы она падала с лестницы.
Я задрал голову.
Свет далекого люка заслоняла какая-то бесформенная туша. Она медленно спускалась вниз, раскачиваясь на спасательном поясе, как маятник Фуко.
Сверху, с мостика, кто-то заботливо, но натужно орал:
— Товарищ мичман! Ноги подберите! Осторожнее, здесь трап!
В ответ тело, продолжая пересчитывать головой и плечами железные ступени, выдало сложную тираду на древнешумерском языке:
— Е-бурум-бурум... я ваш трап... маму... в трубу...
Бом! — подтвердила голова мичмана контакт с очередной ступенькой.
Когда тело наконец коснулось палубы центрального поста, его отцепили от карабина.
Это был старший мичман Иванов из штурманской группы.
Элита флота. Человек, который должен отвечать за сложные навигационные приборы чтобы прокладывать курс подо льдами.
Сейчас он напоминал мешок с очень ценной, но побитой крупой.
Глядя на его блаженное, хоть и помятое лицо, я все понял.
Его только две недели назад выпустили с другой автономки. Он даже воздух береговой не успел вдохнуть, как Родина снова сказала: «Надо!. Он не успел ни деньгами насладиться, ни с женой поругаться, ни печень подлечить. Он просто перешел из одной железной бочки в другую, приняв единственно верное решение — анестезировать переход.
— Принимай груз, — крикнули сверху. — В каюту неси, пока он координаты не забыл!
Мы подхватили Иванова. Он был тепел, мягок и пах, как спиртзавод.
Проснется он только в Баренцевом море, выпьет чаю и безошибочно проложит курс. А пока он спал, и ему, наверное, снилось, что он не падает по трапу, а поднимается по лестнице в рай.
Лодка осела. Трюмы были забиты едой, кислотой и уставшими людьми. Мы были готовы к последнему акту — прощанию с Родиной. Но это уже совсем другая история...