Это был не тот «Мустанг», который паркуют у модных лофтов, чтобы покрасоваться перед подружками. Старый, видавший виды, с глухим рыком выхлопной трубы, которая чихала на все экологические нормы. Машина её отца. Точнее, машина, которую она украла у его памяти.
Она вдавила педаль в пол авто, и «Мустанг» помчался по ночному городу.
Слезы текли по щекам, и она даже не вытирала их. Пусть. Ветер, врывающийся в открытое окно, превращал их в соленые брызги, которые тут же испарялись. Она мчалась по набережной, где фонари желтыми вспышками били по глазам, превращая ночь в киноленту, пущенную на ускоренной перемотке.
В зеркале заднего вида остался дом. Белая коробка с идеальным газоном, где отец каждую субботу, несмотря на боль в спине, вышагивал с газонокосилкой, как часовой на посту. Осталась кухня, где пахло ванилью и почему-то машинным маслом, потому что он вечно чинил свой «Форд» прямо за обеденным столом, застелив газетой. Остался гроб. А точнее, то, что от него осталось — пустое пространство, запах цветов и десятки лиц с одинаковым выражением дежурной скорби.
Она не выдержала поминок. Сбежала, когда тетя Зина в сотый раз прошептала: «Держись, дочка. Он так рано ушел». Он не «ушел». Его разорвало на трассе М-5. Грузовой тягач, вылетевший на встречную полосу. И теперь весь этот кошмар упаковали в элегантные слова, накрыли стол с салатами и ждали, что она будет сидеть с каменным лицом и благодарить за соболезнования.
Скорость зашкаливала за сотню, когда она свернула в спальный район. Здесь асфальт был хуже, и «Мустанг» начало потряхивать. Она сбавила ход, но не потому, что испугалась. Просто она заметила знакомый силуэт.
Остановка. Пустая, залитая неоново-зеленым светом аптеки через дорогу. На скамейке под козырьком, ссутулившись, сидел старик с собачкой. Маленький клочок шерсти на поводке. Дед Павел из соседнего подъезда.
Отец каждое утро здоровался с ним. «Здравия желаю, товарищ генерал!» — шутил отец, потому что дед Павел когда-то давно служил в армии. Дед Павел всегда ворчал в ответ, что отец дурак, а «Мустанг» его — корыто, но при этом каждую осень приносил им банку соленых помидоров своего фирменного рассола.
Она выключила двигатель. Тишина, навалившаяся после рева мотора, оглушила. Дед Павел поднял голову. Он не удивился, увидев её, мокрую от слез, за рулем отцовской машины в час ночи. Он медленно встал, что-то сказал собачке, та осталась сидеть, как изваяние, а старик подошел к водительской двери.
— Глушишь, — сказал он не вопросом, а утверждением. — Всю ночь будешь гонять? Резину пожжешь.
— Дед Павел… — только и смогла выдохнуть она, и голос её сорвался на хрип.
Он помолчал. Сморщил лицо, словно принюхиваясь к ветру.
— Горе, оно как удар под дых, — сказал он глухо. — Сначала не дышишь. Потом бежать хочется. Подальше. Побыстрее. Думаешь, если скорость набрать, то от боли оторвешься.
— Убежать хочется, — призналась она, вцепившись в руль так, что побелели костяшки.
— Не убежишь. Она быстрее, — дед Павел похлопал по ржавой арке колеса. — Давай-ка, выходи.
Она хотела возразить, сказать, что хочет остаться одна, но тело вдруг стало ватным, послушным. Она вылезла из машины, ноги подкосились, и она без сил опустилась на ту же скамейку, где только что сидел старик. Собачка, мелкая дворняжка по кличке Штырь, тут же положила голову ей на колени.
— Я не была с ним в тот день, — заговорила она быстро, глотая слова, глядя в пол. — Он звонил. Сказал: «Дочка, мотор чутка барахлит, но я доеду, не волнуйся». А я… я сказала, чтобы он не смел лезть под капот сам, что это не его «Мустанг» времен динозавров. Что он старый и ничего не понимает в современных машинах. Я накричала на него, дед Павел. В последний раз, когда я его слышала, я на него накричала.
Слова вылетали из неё, как пробки из шампанского, которое перетрясли. Она рассказывала старику то, о чем не могла сказать ни матери, застывшей в маске вдовы, ни друзьям, которые не знали, как подойти к ней.
— За рулем он уснул? — спросил дед Павел просто, без фальшивой жалости.
— Нет. У него просто… отказало всё. Сердце. Врачи сказали, что это мгновенно. Он даже не успел испугаться. Но фура… она просто смяла его. Смятого папу мне показывали в морге, — её голос стал жестким, металлическим. — Я смотрела на него и думала: он же в той рубашке, которую я подарила. В клетчатую. Я её выбрала, потому что подумала, что он в ней будет похож на американского дальнобойщика. Идиотка.
Дед Павел молчал долго. Достал из кармана помятый портсигар, но курить не стал, просто мял его в пальцах.
— А знаешь, чего он боялся больше всего? — спросил он наконец. — Не смерти. Он, дурак, боялся, что ты его «Мустанг» на металлолом сдашь.
Она подняла на него красные глаза.
— Что?
— Приходил он ко мне неделю назад. Стояли тут с ним, пиво пили, запрещенное врачами. И говорит: «Павел, ты присмотри. Если что, ей скажи: машину не трогать. Это не железо. Это характер». Он же знал, что вы с ним из-за этой банки с мотором ругались вечно. Ты — за современность, безопасность, электронику. Он — за душу.
Она вспомнила. Бесконечные споры за ужином. «Пап, это же ведро с болтами! У нее подвеска как у телеги!» — «Зато ты в ней чувствуешь дорогу. Она не врет. А твои "тойоты" — они как стиральные машины. Везут, но не живут». Она тогда закатывала глаза, а он обижался.
— Хочешь убежать? — спросил дед Павел, кивнув на «Мустанг», который стоял у обочины, тихо остывая, поблескивая хромированным бампером в свете фонаря. — Беги. Но не от него. Беги к нему.
— Как? — прошептала она.
— А ты подумай. Что бы он сейчас сделал, если бы увидел, что ты на его машине в час ночи по городу шлифуешь? Ну?
Она замерла. В голове, сквозь туман истерики, проступила картинка настолько яркая, что стало больно.
Отец бы не стал кричать.
Он бы улыбнулся своей хитрой, чуть виноватой улыбкой, почесал затылок, от чего его ежик волос становился дыбом, и сказал: «Ну ты и даешь, гонщица! Завтра же поехали на шиномонтаж, балансировку смотреть. А то у меня там колесо справа чуть восьмеркой било. Чувствовала? Нет? Ну, значит, не зря я его ставил, резину эту. Держит дорогу».
Она всхлипнула, но это был уже не тот надрывный, животный плач, который сотрясал её в машине. Она погладила Штыря по теплой голове.
— Он любил эту машину, — сказала она тихо.
— Не любил. Он в ней жил, — поправил дед Павел. — Вон, поцарапана вся. Но если под капот заглянуть… Там каждый винтик вылизанный. Каждая прокладка. Он в неё столько лет жизни вложил, что она теперь — это он. Ты поняла? Если ты её сдашь — ты его второй раз похоронишь. А если оставишь… поймешь, может, со временем, что такое настоящий мотор.
Они посидели еще немного. Дед Павел рассказал, как они с отцом два года назад меняли в этом «Мустанге» сцепление прямо во дворе, под дождем, матерясь и смеясь, потому что одна гайка никак не поддавалась. Как отец потом неделю ходил с синяком под глазом, потому что гаечный ключ соскочил и долбанул его по лицу. Мать тогда ругалась страшно, а он отшучивался, говорил, что это любовь такая — с рукоприкладством.
Когда она вернулась к машине, пальцы уже не дрожали. Она села за руль, провела ладонью по торпедо, покрытому микротрещинами. Приборная панель, как лицо старого друга, хранила следы времени. Она не завела мотор сразу. Она просто сидела, вдыхая запах старой кожи, бензина и… папиного одеколона. Он въелся в обивку намертво.
— Ну что, старый? — спросила она вслух, и голос её прозвучал хрипло, но твердо. — Поехали домой.
Поворот ключа. Стартер схватил с пол-оборота, и двигатель ожил, зарокотал ровно, убаюкивающе. Теперь она не вдавливала педаль в пол. Она вела машину медленно, бережно, объезжая ямы, прислушиваясь к каждому шороху подвески. В зеркале заднего вида исчезал огонек аптеки, фигурка деда Павла и маленький Штырь, который так и сидел, провожая её взглядом.
Ночной город теперь не летел на неё встречным потоком. Он плыл, мерно дышал огнями витрин и светофоров. Она больше не глотала слезы. Слезы высохли, оставив на щеках соленую дорожку. В груди всё еще саднило, ныла огромная, черная дыра, но она перестала пытаться от неё убежать.
Она везла отца домой. Он был здесь, в этом ворчливом рыке мотора, в жестком сцеплении, в тупом, неудобном, таком родном запахе. Она остановилась на светофоре, и рядом, в свете фар, показался силуэт. Мужчина в клетчатой рубашке переходил дорогу, держа в руках пакет с автозапчастей.
Сердце её пропустило удар, а потом забилось часто-часто. Мужчина был невысокий, коренастый, с такой же короткой стрижкой. Он на секунду обернулся на звук мотора, и в свете фар блеснули его глаза — усталые, но живые. Он козырнул ей, как козыряют водители дальнобойщикам, и улыбнулся.
Загорелся зеленый. Она выдохнула, отпуская педаль тормоза.
«Едем, пап», — сказала она, включив поворотник. «Мустанг» послушно, мягко тронулся с места, унося её, перепачканную слезами, но уже не сломленную, в сторону дома, где её ждали, чтобы она не просто держалась, а жила дальше. И она знала, что справится. Потому что у неё теперь был её характер. И его «Мустанг».