Из воспоминаний Ивана Степановича Листовского
В 1820-х годах, в Уфе, встречались старики-священники, поражавшие своей грубостью. Такое рассказывали об одном священнике Ласточкине.
К нему подходит дама принять причастие, и тому показалось, что дама не широко для того раскрыла рот. - Что, ты боишься, что ли рот-то открыть? Ну, куда я тебе лжицу-то просуну?
Сконфуженная молодая особа, боясь повторения подобного замечания, открывает рот со всем усердием; но опять не угодила старику. - Смотри-ка, пожалуй, она и меня с сосудом проглотит!
Мало уступал ему и мой законоучитель, протоиерей Бреев. Церковь Успения была тогда деревянная, очень маленькая (это было уже в 1840-х годах).
Жена губернатора Балкашина (Николай Васильевич) любила бывать в этой церкви, потому, быть может, что избрала, старика Бреева своим духовником. Становилась она на левом клиросе и при большом выходе, делала земной поклон у самых северных врат, тесня тем старика при выходе из алтаря с чашею.
Он, встретив близкую к Балкашиной особу, говорит ей: "Ты скажи своей-то губернаторше, - я ей на язык наступлю; что, в самом деле, она мне под ноги лезет".
Но старик этот был почтенный и всеми уважаемый. Лет 30 он был законоучителем в гимназии, соорудил трудами своими каменную церковь в селе Подлубово и две каменные церкви Покровскую и Успенскую, - в Уфе.
Все свои достатки он клал в церковь и дом свой завещал ей. Преосвященный Иосиф (Богословский) представил его "к алмазному кресту".
Старик Бреев мечтал об этой награде, и мечтал почему? Он рассчитывал, что, продав эту драгоценность, он устроит иконостас для одного придела. Церковь была им выстроена с расчетом, когда будут средства, устроить еще два иконостаса, и она будет трехпрестольной.
Но, скупой на подобные награды, для провинциального духовенства, Синод, вместо креста прислал награду полегче - свое благословение. Преосвященный Иосиф пригласил старик к себе и, чтобы приготовить его к горькой вести, повел речь "о тщете земных почестей".
Старик сразу смекнул в чем дело. - Да ну, что там? Видно, из Синода, что-нибудь получено? - перебил он архиерея.
- Да, отец протоиерей, - печально заметил владыка, - Святейший Синод посылает вам свое благословение.
- Вот тебе на! Да я сам, 40 лет, благословляю! - с горечью отвечал старик. Выходка была неожиданная и смешная; но старик был жалок. Уже после его блаженной кончины, были устроены два иконостаса, и церковь теперь трехпрестольная.
Когда, приехал в Уфу военный губернатор, граф Сухтелен (Павел Петрович), его дочери, делая визиты в карете, завязли в грязи; карету едва вытащили. Сухтелен, чтоб поднять Уфу, разделил время своего пребывания по полугодиям - для Оренбурга и Уфы. Он положил начало оригинальной архитектуре зданий городских частей, устроил мосты, для прямых сообщений улиц, через овраги дамбы.
Жаль, что ранняя смерть прекратила деятельность, на пользу края, этого незабвенного для него человека.
Преемник его, Перовский (Василий Алексеевич), напротив, никогда не ездил в Уфу и старался возвысить Оренбург, стянув туда все учреждения, как например, институт, Башкирское управление и пр., в эту "песочницу", где от климата гибли дети, да не выносили его и взрослые.
Наконец, в конце 1830-х годов, устроены были в Уфе фонари, заправляемые конопляным маслом. Но вскоре заметили, что "просветители" города, т. е. будочники, которые занимались фонарями, изобрели "применение, этого осветительного материала, к гречневой каше". Тогда губернатор Талызин (Иван Дмитриевич) велел "прибавлять в масло скипидару".
До 1845 года в Уфе не было даже тротуаров. Дом наш был угловой, и мы, глядя в окна, забавлялись, как нарядные горожанки на святой неделе, частенько, в грязи на нашей улице, оставляли свои башмаки. Весною наша улица превращалась в реку, по которой плавали, снесенные от ворот мостики, плавали и ныряли гуси и утки!
Но в 1845 году, губернатор Балкашин, занялся устройством тротуаров и бульваров. Исчезла перед нашим домом река, к немалой досаде гусей и уток; а освещение заменилось спиртовым.
Иван Федорович Базилевский пожертвовал городу 200 фонарей, из которых половину, Перовский велел "доставить в Оренбург". Принимая во внимание, что Уфа занимала в 6 раз большее пространство против Оренбурга, нельзя признать дележ этот равномерным. А с волей жертвователя и вовсе не справлялись.
Известно, что еще монголы приучили нас "платить дань и переносить это безропотно". "Привычка - вторая натура", говорит пословица. Царь Иван III избавил нас от монголов, но не избавил от дани, которую продолжаем мы платить под "разными видами", уже своим, "доморощенным баскакам".
Откупу (здесь винному) платили все, начиная от губернатора. Губернатор Балкашин от этой "дани" отказался. Но сила привычки велика: откуп, видя в своих книгах, по "губернаторской" статье - пробел, впал в превеликую тоску и, чтоб избавиться от нее, предложил "освещать город спиртом"!
И всё, таким образом, устроилось как нельзя лучше: совесть губернатора была спокойна, откуп избавился от тоски, а город от расхода.
Любимое занятие помещиков, по большей части, составляла охота и преимущественно псовая. Предавались ей с увлечением. В сентябре большая компания из Оренбургской и Симбирской губернии съезжалась в Бугурусланский уезд, человек 15 и более; каждый с псарней и псарями.
Разбивались войлочные кибитки для них и многочисленной прислуги, и 2-3 недели велась "беззаботная кочевая жизнь". Днем охота, - вечером чай, рассказы, шутки. Здесь непременно с ними был шут-татарин Искачка, забавлявший своими меткими остротами.
Охота, пожалуй, вырабатывала особый тип людей: расторопность, отвага, братство, откровенность, - все это развивалось в охотниках. Я знал одного помещика Каражкова, прожившего большое состояние на охоту.
Раз за обедом, в обществе, он похвалился, что никогда, даже в самую критическую минуту жизни, он не потеряется.
- Полно, Алексей Петрович, - заметила ему жена, - это ты теперь так говоришь; а как придет такая минута, невольно потеряешься.
Прошло несколько лет. Раз, Каражков поехал с женою в маленьких санках без кучера. Путь лежал через плохо, как оказалось, замерзшее озеро. Лед под лошадью обломился; под санями оказалась вода.
- Соня, помнишь разговор!? - сказал Каражков, - под нами смерть, а я не растерялся. Бросайся на лед. Держись за льдину и не унывай!
- Не могу уже, - отвечала жена, - руки отказывают.
- Минуту, минуту, - убеждал муж, поддерживая ее и сам, влезая на льдину, - я вижу обоз; нас сейчас вытащат!
И действительно, заметив их, народ сбежался к озеру, и утопавшие были спасены.
В критическую минуту некоторые делаются находчивыми. Когда я был студентом, мне передавали забавный образчик находчивости одного студента.
За Булаком (часть города) не было мостовых, а только деревянные тротуары, не было фонарей, и трудно было вечером встретить извозчика. Но в этой части города, довольно близкой от университета, охотно селились студенты, тем более, что отсутствие удобств удешевляло квартиры.
Один студент отправляется на бал в мундире, при шпаге и треуголке. Подходит он к перекрестку, - перейти нельзя: во всю улицу лужа. На углу, у тротуара, прилавок, где, при свете фонаря с сальной свечкой, калачник продавал калачи. Студент подходит к калачнику и просит "перенести его через лужу, предлагая за этот труд гривенник".
Для калачника, продававшего калачи по грошу, такое предложение было очень выгодным.
Он нагнулся и предложил молодому человеку "лезть к нему на спину". Но среди лужи ужас объял седока: встретившийся им пьяный, видя перед собою силуэт человека с ношей на спине, принял его за шарманщика и, слегка толкнув, повелительно произнес: "Ша, шарманка, играй!". Калачник думал было уверить пьяного в ошибке, но студент, нагнувшись, ему шепнул: - Верти рукой.
- Да что я буду вертеть, - спрашивает недоумевающей калачник.
- Верти.
Калачник стал вертеть рукою, а студент на его спине запел тоненьким голосом: "Ты не поверишь, как ты мила" (в то время каждая шарманка играла этот романс, а с операми они стали знакомить публику гораздо позднее). Пьяный, послушав немного, скомандовал "проваливай", а сам побрел по луже, отыскивая, где посуше и удобнее отдохнуть, и студент благополучно перешел через Рубикон.
Знавал я также, бывшего лектора Казанского университета, грека Мастаки, которому студенты усыпали путь по коридору гремучим порошком, и он прыжками шел по коридору. Мастаки получил из Греции наследство в 70000 р., но остался в Казани доживать век в своем маленьком. домике на Ляцкой улице. Он был скряга.
В Казани одно время было страшное воровство. Полиция вменила в обязанность домохозяевам "иметь дворников, а кто не в состоянии был их иметь, держать дворовых собак". Мастаки жалел даже на содержание собаки и, так как он был уже в отставке, а значит имел много свободного времени в течение дня, то ночью принимал на себя роль собаки: он садился на лавочку за воротами и лаял.
И все-таки старость, при порядочной тучности Мастаки, брала свое, и он частенько дремал. Но точный в исполнении принятых на себя обязанностей, просыпаясь, он не забывал своей роли и каждый раз, пробуждение свое, знаменовал лаем.
Однако, спросонья, это подражание выходило у него не всегда удачно, что и заинтересовало проходившего по этой улице профессора Т. Он подошел к дому Мастики, луна осветила фигуру дремавшего грека. Шаги Т. заставили его проснуться; но, вместо приветствия, он встретил Т. собачьим лаем.
Был у нас в университете профессор Камбек, добрый и незлобивый немец. Небольшая суетливая фигура, с одним глазом, редкими, всклокоченными, седыми волосами, в очках, одно стекло которых всегда было на лбу. Он читал римское право.
У Камбека было два предмета забот и попечений, это единственная 17-летняя дочь и плющ, покрывавший чуть ли не половину стен его гостиной. Девица была невестой профессора Т., когда неумолимая смерть похитила ее у несчастного старика.
Брат мой несколько раз приходил к Камбеку за книгами, а потому получил приглашение на похороны. Он пришел рано и застал такую сцену: плющ со стен срезан под самый корень и им был обвит гроб молодой девушки.
У изголовья этого зеленого гроба сидел старик Камбек и читал молитвы, а из единственного его глаза струилась слеза. Эта трогательная сцена произвела такое впечатление на моего брата, что он никогда с тех пор не мог принимать участия в шутках над Камбеком.