Тема семьи Ленина – помещиков как-то табуирована. Про имение семьи матери, Бланков, Кокушкино, упоминается вскользь. Хотя сам Владимир Ильич успел поуправлять имением полгода, когда его отчислили из Казанского университета.
Был и второй опыт помещика у молодого Владимира Ульянова.
Весной 1889 года мать Ленина, Мария Александровна покупает небольшое имение в Алакаевке, деревне, что находилась в 40 километрах от Самары. Ленин тогда «временно безработный». Он выгнан из университета, никаким революционером он ещё не стал, он только размышляет над своим будущим. И Ленин с головой уходит в помещичью жизнь.
В управление 19-летнему Володе Ульянову попали 45 гектар земли и молочная ферма в 14 коров. Коровы были выписаны из Германии и давали фантастические по меркам Поволжья удои – 2500-3000 литров молока в год (беспородные крестьянские коровы давали 800-1000 литров год). Как полунемцы, Ульяновы сделали и сырный заводик. Также в имении было 6 лошадей, из них 4 – датских тяжеловоза, способных таскать тяжёлый плуг (этот плуг вспахивал землю на глубину 35 см, автохтонные слабосильные лошади, тащившие деревянную соху – только на 10-18 см). Из 45 гектаров 30 отводилось под пастбище и культурный сенокос (засеянный клевером), ещё 15 – под овёс и пшеницу, зерно которых должно были идти тоже на корм коровам и лошадям.
По бизнес-плану Владимира Ильича это имение могло давать в год до 2 тыс. рублей чистой прибыли (только одного сыра предполагалось делать до 1 тонны в год).
(учитель гимназии получал тогда 450 руб. в год)
Но русская реальность оказалась далека от немецких идеалов Ульяновых. Уже в июне 1889 года местные крестьяне украли лошадь-тяжеловоза, а в июле – 2 коров. Расследование полиции не дало результатов.
В имении предполагалось использовать батраков, в основном местных малоземельных крестьян. Но те работали их рук вон плохо: если пахать они ещё кое-как могли, то ухаживать за немецкими коровами и датскими лошадьми – никак. В августе 1889 года, к примеру, две коровы заболели маститом (воспалением вымени).
В итоге Ульяновы вынуждены были нанять австрийского управляющего (чешской национальности), а имение в год давало только 400 рублей чистого дохода.
В конце концов, через 5 лет имение было продано некому Данилину. И как позже оказалось, Ульяновы оказались удивительно прозорливыми: в революцию 1905-06 года имение в Алакаевке было сожжено крестьянами, а помещик Данилин убит. Не пощадили крестьяне тогда имения ещё двух окрестных помещиков. А Ленин на собственном опыте узнал, что такое российские крестьяне, пожив внутри деревни и получив прививку от популярного тогда народничества (переросшего в эсерство, идеализировавшее крестьян). Он понял, что только пролетариат и вообще Город - движущая сила истории. От осознания этого факта было уже полшага до марксизма у 19-летнего Володи Ульянова.
Подумалось, что среди верхушки оппозиции того времени только лишь Лев Троцкий на собственной шкуре тоже познал сущность крестьянства – его отец был управляющим в поместьях Новороссии, Троцкий провёл детство там.
Это очередной пример, что для изучения истории недостаточно сидеть в архивах. Генезис личной жизни вождей – это тоже исторический инструмент, «оптика», что они видели и чувствовали в жизни, и как это потом повлияло на их деятельность.
Я бы в качестве антипримера Ленину и Троцкому привёл жизнь писателя Владимира Набокова. Его отец – видный функционер ЦК партии кадетов, входит в 10 тыс. высших семей позднецарской России. Сохранись даже не царская, а февральская Россия, устрой отец своего сына Владимира Набокова в начальство, что бы он знал о жизни того же безбрежного океана доисторического крестьянства (80% населения РИ) из своей элитной квартиры в центре Петербурга?
Например, в одном из номеров New Yorker в 1950-е Владимир Набоков описывает своё детство в Петербурге:
«В Английском магазине были и кексы, и нюхательные соли, и покерные карты, и чудные скрипучие кожаные футболы, и белые, как тальк, с девственным пушком, теннисные мячи в упаковке, достойной редкостных фруктов.
Эдемский сад мне представлялся британской колонией».
Брайн Бойд в биографии писателя Владимира Набокова объясняет, откуда у писателя Владимира Набокова такой «холодный», синтетический русский язык. Оказывается, что русский язык не был для него родным с детства. Это иностранец, выучивший русский язык только в подростковом возрасте.
Сам Набоков говорил, что английский язык в детстве для него был родным, в семье говорили на нём: в шестилетнем возрасте он не понимал русской азбуки и мог прочитать только те слова, буквы которых совпадали начертанием с английскими. Вторым языком для него был французский.
Так как семья принадлежала к высшим 10 тыс. семей, у детей были французские и английские бонны и гувернантки, а затем персональные учителя, а также огромная библиотека с книгами в оригиналах; детские книжки Набоков читал по-английски и по-французски. Каждый год семья ездила за границу - во Францию, в Италию или Швейцарию.
Только после 8-9 лет он стал более или менее учить русский – настоял его отец, лидер партии кадетов, что, дескать, негоже всё же совсем не знать русского языка в стране, где мы все кормимся.
(Заодно поразил уровень потребления высших 10 тыс. семей в позднецарской России на примере семьи Набоковых. В доме был телефон, в гараже стояли три автомобиля - небывалая по тем временам роскошь. При семье состояло до 20 слуг(!!!). Т.е. это настоящая русская колониальная элита, ещё и породнившаяся с немецкими баронами фон Корфами)
Ну и отсюда можно делать отсылку дальше. Конечно, эта элита совсем не понимала ни пролов, ни их запросы. То же первое Временное правительство из кадетов и октябристов и вправду не понимало, что надо заканчивать войну, что пора упразднять класс паразитов-помещиков, реформировать другого паразита – Церковь (как не понимало и второе ВП Керенского из эсеров и меньшевиков). Они в реальности не понимали всего этого, родившись и живя только в проевропейских оазисах нескольких крупных городов России, вне остальной «Белой Индии» (как называл тогда Россию поэт Николай Клюев).
Источник: Толкователь