Мне нравится говорить с друзьями-христианами на богословские темы. Паламитские споры, история борьбы иконоборцев с иконопочитателями — это приятно для ума, иногда даже полезно.
Но когда случается что-то по-настоящему экстремальное — когда я не властен над обстоятельствами, когда всё рушится, когда мне плохо так, что нечем дышать, — я замечаю, что желание рассуждать пропадает. И я не то чтобы становлюсь лучше, или хуже. Я становлюсь очень маленьким.
На передний план выходят совсем другие вещи. Трепет перед Богом, Который есть Владыка обстоятельств; надежда на чудо, на изменение того, что кажется неминуемым; раскаяние — горечь о содеянном, о сказанном плохом и не сказанном хорошем. Осознание, что ничего уже не исправить, рождает вопль души и слёзы. А молитва становится душевным криком — мольбой без лишних слов. Всё по существу, с прямым и понятным смыслом. Никакой отрешённости, никакого умозрительного подхода. Никакого критического мышления, потому что в этот момент передо мной нет иной правды.
В такие моменты я не хочу быть хорошим. Я вообще не думаю о том, как выгляжу. Лишь чувствую: если не соберу по уголкам души веру, надежду и любовь — упаду в кромешную тьму. И собираю, потому что больше мне не за что держаться, нет иной опоры.
А вообще говорить с друзьями на богословские темы — это, конечно, радость для ума. Но только не тогда, когда тебе плохо. Потому что когда плохо, важнее поддержка близких: их присутствие, молчание рядом. И остаётся только это: трепет, надежда, раскаяние, молитва. И нет у меня иной опоры, потому что я — совсем маленький.
