Всё началось в девяносто втором. Мне тридцать три, Серёжа только пошёл в первый класс, муж получал на заводе копейки, а цены в магазинах росли каждый день. Мы собрали последние деньги — восемьсот долларов, которые лежали в чулке с восьмидесятого года, — и купили шесть соток под Серпуховом. Земля была страшная: глина, бурьян по пояс, до электричества триста метров, вода в колодце с запахом железа. Но я тогда подумала: «Это наше. Навсегда».
Мы строили потихоньку. Летом я сажала картошку, лук, морковь — всё, что могло прокормить семью зимой. Муж по выходным возил доски на «жигулях», которые разваливались на ходу. Серёжа, маленький ещё, таскал вёдра с водой и спрашивал: «Мам, а когда у нас будет настоящий дом?» Я отвечала: «Скоро, сынок. Когда ты вырастешь и станешь большим, мы построим второй этаж».
Он вырос. Закончил техникум, пошёл в армию, вернулся, устроился инженером в Москву. Женился на Лене в двадцать пять. Я радовалась: хорошая девочка, спокойная, с образованием. Они снимали однушку в Бирюлёво, потом двушку в Люберцах. А в двадцать втором году Серёжа позвонил и сказал: «Мам, мы нашли трёшку. Но первоначальный взнос не хватает два с половиной миллиона. Банк требует доплату, иначе не дают кредит».
Я молчала в трубку. Потом спросила: «Сколько точно?» Он вздохнул: «Два семьсот». Я знала, что у меня есть дача. Оценивали в три миллиона, если быстро. Я сказала: «Продаю. Всё тебе».
Он сначала закричал: «Ты с ума сошла? Это же твоя жизнь, твои руки там всё!» Я ответила: «Сынок, моя жизнь — это ты и Ванечка. Если я умру, дача никому не нужна. А тебе нужно жить нормально».
Продала за три месяца. Покупатель — молодая семья из Москвы, хотели для детей свежий воздух. Деньги перевела Серёже в тот же день, как подписала договор. Он приехал ко мне в тот вечер, встал на колени прямо в коридоре, обнял ноги и заплакал: «Мам, я тебе клянусь, я всё верну. Каждую копейку. И ты будешь у нас жить, когда захочешь». Лена стояла рядом, тоже плакала, говорила: «Тёть Галь, вы святой человек». Ваня, тогда семилетний, нарисовал мне открытку: бабушка с домиком и надписью «Спасибо за дачу».
Я была счастлива. Думала: вот оно, ради чего я всю жизнь горбатилась.
Первые полгода они звали меня каждые выходные. Я приезжала с сумками: варенье из своей малины, солёные огурцы, квашеная капуста — всё, что успела закрыть до продажи. Готовила борщ, пекла пироги с яблоками из того сада, который я сама сажала. Ваня висел на мне, рассказывал про школу. Серёжа обнимал и говорил: «Мам, без тебя мы бы не справились». Лена целовала в щёку: «Вы наша вторая мама».
Потом началось потихоньку.
Сначала стали реже звать. «Мам, у нас ремонт, пыль везде». «Мам, Ваня приболел, боимся тебя заразить». «Мам, на выходных гости, тесно будет». Я верила. Думала: молодая семья, им нужно своё пространство.
Потом звонки стали короче. Серёжа отвечал: «Мам, занят, перезвоню». Не перезванивал. Я звонила Лене — она сбрасывала или писала: «Извините, на массаже».
В марте прошлого года я решила приехать без предупреждения. Купила Ване новый конструктор Lego за две тысячи, взяла банку своего варенья, села в электричку. Доехала до их дома, поднялась на пятый этаж, позвонила. Дверь открыла Лена. В халате, волосы мокрые, глаза испуганные. «Галина Петровна… мы не ждали». Я улыбнулась: «Вот, сюрприз! Ванечке подарок». Она не посторонилась. Сказала тихо: «Серёжа на работе, Ваня на футболе… Может, в другой раз?»
Я стояла с пакетами в руках и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Спросила: «А когда можно?» Лена отвела взгляд: «Мы напишем».
Я развернулась и ушла. В лифте заплакала. Не громко — тихо, чтобы никто не слышал. Доехала до дома, села на кухню и долго смотрела на банку варенья, которую так и не отдала.
С тех пор прошло полтора года. Я видела внука три раза. Один раз в парке — Серёжа привёз его на час, посидели на лавочке, Ваня обнимал меня и шептал: «Бабуль, я по тебе скучаю». Второй раз — в кафе на его день рождения, но Лена была с нами всё время, следила за часами.
Третий — на Новый год, но только на пятнадцать минут в подъезде: Серёжа спустился, вручил мне подарок (кофточку за тысячу пятьсот) и сказал: «Мам, прости, у нас гости».
Денег он присылает десять тысяч каждый месяц. Пишет: «Как здоровье? Лекарства купила?» Я отвечаю: «Спасибо, сынок». Больше не прошу приехать. Знаю — бесполезно.
Иногда я еду на электричке до той станции, где была моя дача. Выхожу, иду пешком два километра. Там теперь новый коттедж, высокий забор, камеры. Я стою у калитки, смотрю на яблоню, которую мы сажали в девяносто шестом. Она ещё жива. Цветёт весной. А я стою и думаю: «Серёж, помнишь, как ты в десять лет сказал: «Мам, это наш дом навсегда»? А теперь у тебя новый дом. И в нём для меня места нет».
Я не злюсь. Просто очень больно. Каждое утро просыпаюсь и думаю: «Зачем я это сделала?» А потом отвечаю себе: «Потому что любила. Потому что хотела, чтобы мой мальчик не мучился». И снова плачу.
Иногда звоню ему ночью. Он не берёт. Утром пишет: «Мам, спал, телефон на беззвучном». Я знаю — врёт. Но молчу.
Внук иногда присылает голосовые: «Бабуль, я тебя люблю. Когда я вырасту, я тебя заберу к себе». Я слушаю и улыбаюсь сквозь слёзы. Может, он не забудет.
А может, и забудет. Как его отец.
Я живу дальше. Хожу в поликлинику одна. Покупаю продукты одна. На 9 Мая стою у вечного огня одна. И каждый раз думаю: «Не отдавайте последнее. Не продавайте душу за чужое счастье. Потому что потом останетесь с пустыми руками и разбитым сердцем».
Дачу мне уже не вернуть. И сына, который когда-то говорил «мам, ты самая лучшая», — тоже.
Но я всё равно люблю его. Даже через закрытую дверь.
Если у вас есть похожая история — напишите.
