Сообщение пришло в пятницу вечером, когда я уже устроилась на диване с чаем и твёрдым намерением ни о чём не думать. Имя на экране было то самое.
Артём.
Я смотрела на него секунды три.Потом взяла чашку двумя руками, просто чтобы куда-то деть руки, и открыла.
«Привет. Давно не виделись»
Всё. Восемь слов, если считать с точкой. Точки, впрочем, не было.
А в моей голове за следующие пять секунд случилось следующее: белая рубашка на выпускном, запах того дешёвого одеколона, который почему-то казался тогда невероятно взрослым, его смех в коридоре на переменах, один танец на дискотеке в девятом классе и ощущение, что весь мир немного наклонился в его сторону. Двадцать с лишним лет в пяти секундах. Неплохая плотность воспоминаний.
Я ответила: «Привет! Как ты?»
Восклицательный знак поставила, потом удалила. Потом снова поставила. Отправила с восклицательным. Потом смотрела в экран ещё минуты две, пока чай остывал.
Вот тут, пожалуй, стоит сделать паузу и сказать кое-что важное про первую любовь. Не про ту, что в книгах, где всё красиво и заканчивается либо свадьбой, либо трагедией. Про настоящую, школьную, которая существовала в основном у тебя в голове.
Мы не влюбляемся в людей. Мы влюбляемся в версии, которые сами же и написали.
Причём пишем старательно, с деталями, с характером, с репликами, которые этот человек никогда не произносил. Мы — талантливые авторы. Жаль только, что оригинал о рукописи не подозревает.
Артём в моей голове был именно такой версией. Умный, немного загадочный, с этой привычкой смотреть чуть мимо тебя, когда думает. Я придумала ему внутренний мир такой глубины, что Достоевский бы позавидовал. На основании одного танца на дискотеке и трёх разговоров у доски истории. Литературная работа, прямо скажем, внушительная для четырнадцатилетнего человека.
И вот эта версия мне написала. Или я так решила.
Следующие несколько дней я проверяла телефон при каждом удобном случае. Новости приходили скупо.
«Нормально. Работаю. Ты как?»
Я отвечала развёрнуто. Он отвечал через сутки. Иногда через двое. Один раз прислал эмодзи с большим пальцем вверх в ответ на мой абзац про то, как изменился город. Большой палец. На абзац.
Принц общался как человек, у которого кончился тариф.
Но это меня не останавливало, потому что параллельно шла совсем другая переписка. Та, которую я вела в голове. Там он был остроумным, задавал правильные вопросы, помнил детали. Там между строк читалось что-то тёплое, что в реальной переписке заменял большой палец. Там белая рубашка с выпускного никуда не делась.
И сколько из этого он написал на самом деле? Дай посчитаю. Пять сообщений за неделю. Три из них — эмодзи.
Я знаю эту женщину. Возможно, вы тоже.
Она хранит в голове образ с точностью до детали: в чём он был на выпускном, как называлась песня на том танце, какого цвета была его куртка в десятом классе. При этом понятия не имеет, как зовут его жену, есть ли у него дети и чем он занимается последние двадцать лет.
Потому что реальный человек ей, честно, и не был нужен. У неё уже есть готовый, живущий в отдельной, очень уютной комнате памяти. Там всегда пятница, всегда шестнадцать лет, всегда этот танец. И в этой комнате никогда не бывает счетов за коммунальные услуги, усталости после работы или эмодзи с большим пальцем.
Она не влюблена в него. Она влюблена в себя в шестнадцать лет.
Это, кстати, весьма понятное чувство. Просто с чужим лицом на обложке.
Сам Артём, надо полагать, всей этой внутренней архитектуры не чувствовал совершенно. Что логично: он в строительстве не участвовал.
Ему было лет сорок, судя по фотографии в профиле. Обычное лицо обычного мужчины, у которого, скорее всего, есть ипотека, нелюбимый коллега на работе и привычка отвечать на сообщения между делом. Он написал, «потому что вспомнил, ты же умная» — фразу, которую я тогда восприняла как комплимент и даже немного растаяла.
Умная. Надо же.
На восьмой день он написал чуть длиннее обычного. Поинтересовался, как дела, сказал, что рад, что нашёл меня в сети, упомянул, что сейчас «немного сложный период». И потом, после паузы в виде трёх точек, которые появлялись и исчезали минуты полторы:
«Слушай, ты не могла бы выручить? Небольшой займ, отдам через месяц, ты же умная, понимаешь как бывает»
Я смотрела на экран.
Белая рубашка с выпускного тихо сложилась и убралась в шкаф.
«Ты же умная» оказалось не комплиментом. Это была преамбула. Он искал не меня, он искал человека, который поймёт и не будет задавать лишних вопросов. Желательно с картой Сбера.
Я закрыла переписку. Налила новый чай. За окном была всё та же пятница, только уже другая.
Знаете, что самое смешное во всей этой истории? Не он.
Он просто живой человек в сложный период, который вспомнил про умную одноклассницу. Ничего особенного, никакого злого умысла. Просто жизнь.
Смешное — это я. И все мы, кто хранит в голове эти аккуратные комнаты с законсервированными образами. Кто при виде имени в уведомлении успевает за пять секунд написать целый роман. Кто слышит «привет, давно не виделись» и думает: вот оно.
Мы влюбляемся в собственное авторство. В то, как красиво мы умеем придумывать людей. И немного жаль, когда оригинал не совпадает с рукописью. Не потому что он плохой. Просто потому что наша версия была, честно говоря, лучше.
Она не просила денег. Она умела смотреть чуть мимо и думать о чём-то важном. И пахла не тарифным планом, а тем самым дешёвым одеколоном, который в четырнадцать лет казался запахом целого будущего.
Лучший принц — тот, который остался в прошлом вовремя. И не оставил реквизиты карты.