Князь Юрий Андреевич, сын Боголюбского, царь Грузинский
В истории домонгольской Руси немало заслуживающих внимание персонажей, особенно среди представителей княжеского семейства. Одни из них знамениты своими победами на поле брани, другие — искренним благочестием, щедрой благотворительностью или возведением храмов в своих городах, третьи, напротив, — какими-нибудь из ряда вон выходящими злодеяниями. Но есть и такие, интерес к которым вызван исключительно обстоятельствами их жизни и неожиданными поворотами судеб.
К этим последним принадлежит князь Юрий Андреевич, сын одного из самых выдающихся правителей Русского средневековья, князя Андрея Юрьевича Боголюбского (годы правления: 1157—1174). Посаженный своим отцом на княжение в Великом Новгороде ещё в детском возрасте, он после смерти отца вынужден был покинуть Русь, скитался по разным землям, жил у половцев, а затем сделался мужем знаменитой грузинской царицы Тамары. Правда, ненадолго. Грузию Юрий тоже покинул не по своей воле, и где он закончил свой жизненный путь, в точности не известно. Тем не менее в грузинской истории князь Юрий оставил куда более заметный след, нежели в русской. Во всяком случае, в грузинских учебниках истории его имя присутствует, а вот русские читатели в большинстве своём об этом князе даже не слышали.
Юрий был младшим сыном Андрея Боголюбского. Всего у князя Андрея Юрьевича было то ли три, то ли четыре сына. Двое старших, Изяслав и Мстислав, умерли при его жизни, в самом расцвете сил: первый, Изяслав, 28 октября 1164 или 1165 года (разные летописи называют разные даты); второй, Мстислав, 28 марта 1172-го.
Было похоже, будто злой рок или какое-то чужое проклятие преследует княжескую семью. Оба сына Андрея Боголюбского скончались вскоре после того, как вернулись из похода — каждый из своего — на мусульманскую Волжскую Болгарию, соседа и векового противника Владимиро-Суздальской Руси. А ведь сначала в Изяславе, а затем в Мстиславе князь Андрей Юрьевич видел продолжателей своего дела, наследников своей власти. Им, даже совсем ещё юным княжичам, он поручал важные государственные дела, ставил во главе своих ратей. (Ибо, заметим в скобках, сам Андрей Боголюбский после Болгарского похода 1164 года в войнах не участвовал и пределы своего княжества не покидал.)
Так, именно Мстислав предводительствовал — пускай и формально — той самой «ратью одиннадцати князей», которая по воле Андрея Боголюбского подвергла жестокому разорению Киев в марте 1169 года. Тогда Мстислав, исполняя волю отца, возвёл на киевский престол своего дядю, младшего брата Андрея Боголюбского Глеба Юрьевича. И он же, Мстислав, возглавил союзное войско, посланное отцом на Новгород в феврале 1170 года. Тот поход завершился разгромом союзной рати, так что Мстиславу, как и другим князьям, пришлось бегством спасаться из-под стен Новгорода.
Но и после этого Мстислав не вышел из доверия отца. В феврале или марте 1171 года Андрей Боголюбский организовал новый большой поход с участием союзных князей — против Волжской Болгарии, и вновь верховенство в походе поручил сыну. Этот поход, тоже не слишком успешный, и оказался для Мстислава последним. Вскоре после возвращения он умер.
Так после смерти Мстислава старшим из сыновей Андрея Боголюбского стал Юрий, совсем ещё ребёнок — «дитя», как назвал его суздальский летописец.
Названные трое сыновей Андрея Боголюбского — Изяслав, Мстислав и Юрий (Георгий) — известны нам по летописи; они — заметные действующие лица русской истории второй половины XII века. Позднейшие же источники называют ещё одного, четвёртого сына князя Андрея Юрьевича — Глеба, также умершего при жизни отца и похороненного во Владимирском Успенском соборе. Но этот князь — фигура в высшей степени загадочная. Какие-либо сведения о нём содержатся лишь в его позднейшем Житии, написанном в XVIII веке, и вряд ли претендуют на достоверность. Так что нет уверенности даже в том, реальная это фигура или нет.
Что же касается Юрия, то «русская» часть его биографии не слишком длинна и весьма малоинформативна.
Впервые он упоминается в летописях под 1172 годом. В конце весны этого года отец отправил его, ещё ребёнка, на княжение в Великий Новгород.
Случилось это так. Несмотря на разгром союзного войска, посланного Андреем Боголюбским на Новгород в феврале 1170 года, новгородцы вынуждены были пойти на поклон к Андрею и именно у него испрашивать себе нового князя. По договорённости с ним в октябре 1170 года они получили в князья Рюрика Ростиславича, из рода смоленских князей (в будущем — великого князя Киевского).
Однако ужиться с новгородцами Рюрику не удалось. Весной 1172 года он покинул Новгород. Не сказавшись ни новгородцам, ни Андрею и никак не объясняя причины своего ухода, Рюрик Ростиславич вернулся в Смоленск.
Оставшиеся без князя новгородские «мужи» вновь отправили посольство к Андрею, прося дать им другого князя. Очевидно, послы прибыли во Владимир в конце марта или самом начале апреля 1172 года. Но здесь царил траур, ибо как раз в эти дни земле был предан любимый сын Андрея Мстислав.
Андрей не стал отправлять в Новгород никого из князей, своих родичей. Вместо них он послал бывшего новгородского посадника Жирослава «с мужами своими», то есть с суздальскими боярами. До времени им предстояло править городом — к великому неудовольствию новгородцев, для которых такой выбор был крайне невыгоден и унизителен.
А спустя немного времени, может быть, месяц или больше, Андрей решился сделать новгородским князем своего младшего сына. «И вда им детя свое Гюрги», — читаем в Лаврентьевской (Суздальской) летописи. (Гюрги, или Юрий, — русское произношение имени Георгий.) Как видим, Андрей не побоялся расстаться с сыном, несмотря на его юный возраст. Очевидно, он был уверен в том, что в Новгороде сыну ничего не угрожает.
Новгородцы приняли Юрия «с честью»: хотя и ребёнок, но всё же князь, а не княжеский «муж».
Совсем ещё юному Юрию очень непросто пришлось в вольнолюбивом городе. Разумеется, правил здесь не он сам, а от его имени Андреевы бояре и тот же посадник Жирослав. И правили они так, что следующей зимой новгородскому архиепископу Илье пришлось ехать посольством во Владимир к князю Андрею «на всю правду», то есть для заключения нового договора. Ему удалось договориться с князем. Посадничество у Жирослава отобрали и вернули прежнему новгородскому посаднику Иванку Захарьичу, что, вероятно, в большей степени устроило горожан.
Ну а летом 1173 года новгородцы под формальным началом юного Андреева сына приняли участие в новом большом походе на Киев, организованном Боголюбским. В нём участвовали уже не одиннадцать, а двадцать союзных Андрею князей.
Этот поход закончился катастрофой. После двухмесячной осады Вышгорода (крепости близ Киева) громадное войско бежало в панике — даже не после поражения в каком-то сражении, а лишь напуганное известием о подходе дружин луцкого князя Ярослава Изяславича. При бегстве многие погибли — кто пал от рук неприятелей, а кто утонул во время ночной переправы через Днепр; ещё больше людей попало в плен.
В числе прочих бежали и новгородцы со своим князем. Впрочем, в отличие от суздальских и прочих воинов, вернулись они в Новгород «все здравы», то есть без потерь, что особо подчеркнул новгородский летописец.
А спустя ещё несколько месяцев, в ночь на 29 июня 1174 года, произошла трагедия в Боголюбове, княжеской резиденции близ Владимира. Отец Юрия, князь Андрей Юрьевич Боголюбский, был зверски убит в собственной опочивальне собственными слугами.
Это определило судьбу его сына. В начале следующего, 1175 года новгородцы «вывели» князя из города — не столько из-за его молодости, сколько из-за нелюбви к его отцу, принесшему им столько бед при жизни.
Так Юрий оказался во Владимире на Клязьме.
К тому времени здесь уже завершился первый этап междоусобной войны между наследниками власти его отца: племянниками Андрея Боголюбского, князьями Мстиславом и Ярополком Ростиславичами, с одной стороны, и младшими братьями Андрея Михаилом (Михалком) и Всеволодом Юрьевичами — с другой. Победителями вышли Ростиславичи: старший, Мстислав, сел на княжении в Ростове, ставшем при братьях главным, стольным городом княжества; младший, Ярополк, — во Владимире. Их дядья, Михалко и Всеволод, нашли пристанище в Чернигове, у князя Святослава Всеволодовича, одного из сильнейших русских князей того времени.
Война, однако, была далека от завершения. Михалко и Всеволод не смирились с поражением. При поддержке Святослава Черниговского они вскоре выступили в новый поход. Им сопутствовала удача, и 15 июня 1175 года Михалко Юрьевич занял владимирский стол. Спустя год, в июне 1176 года, он умер, и владимирским князем уже надолго стал его брат Всеволод Юрьевич — знаменитый в будущем Всеволод Большое Гнездо. 27 июня того же года возглавляемое Всеволодом войско одержало решающую победу над племянниками Ростиславичами на Липице, близ Юрьева-Польского. Так закончилась одна из самых жестоких междоусобиц в истории Владимиро-Суздальской Руси.
В этой братоубийственной войне Юрий Андреевич занимал, кажется, нейтральную позицию. Он был ещё мал, чтобы принимать самостоятельные решения, но, подчиняясь обстоятельствам, поддерживал то одних, то других. Так, Юрий находился во Владимире в тот короткий промежуток времени, когда владимирским князем был его старший двоюродный брат Ярополк Ростиславич. И он же оказался на стороне владимирских «мужей», когда те, воспользовавшись отсутствием Ярополка в городе, отправили посольство в Чернигов — звать на княжение его дядю, Михалка Юрьевича.
В мае 1175 года Юрий вместе с «мужами»-владимирцами встречал своих дядьёв Михалка и Всеволода Юрьевичей в Москве — первом городе Владимиро-Суздальского княжества на пути из Черниговской земли. Его присутствие здесь выглядело символично: братьев Мстислава и Ярополка Ростиславичей обвиняли, в первую очередь, в нарушении установлений Андрея Боголюбского, а также в разграблении построенного Андреем Владимирского Успенского собора: даже почитаемая Владимирская икона Божией Матери была вытащена ими из собора и отправлена в Рязань — в дар их союзнику и покровителю князю Глебу Рязанскому. Нахождение же в войске Юрьевичей юного Андреева сына должно было показать всем преемственность их будущего курса с Андреевым.
Так Юрий одним только присутствием в воинстве Михалка и Всеволода помог им одержать победу.
Но сообщение о встрече с дядьями в Москве — последнее его упоминание в русских источниках. В описании последующих событий его имя не названо ни разу.
Больше того, в рассказе Лаврентьевской (Суздальской) летописи имени Юрия вообще нет: оно присутствует лишь в Ипатьевской (Киевской) летописи. Это не удивительно, если принять во внимание дальнейшую судьбу сына Боголюбского.
Суздальская летопись отразила летописание владимирских князей — Всеволода Большое Гнездо и его потомков. А именно Всеволод стал тем князем, который изгнал юного племянника за пределы Владимиро-Суздальского княжества и вообще за пределы Руси.
Надо полагать, что он увидел в племяннике, прежде всего, опасного соперника, конкурента в борьбе за власть. Ещё после смерти отца, летом 1174 года, юного Юрия, сидевшего в Новгороде, рассматривали как одного из возможных претендентов на владимирский княжеский стол. Но тогда от его кандидатуры отказались сразу — прежде всего, потому что княжич был ещё мал1.
_____
1 По версии русского историка XVIII века Василия Никитича Татищева, «старые вельможи» даже договорились тогда призвать на княжение одновременно Юрия и его дядю Михалка, «и доколе Юрий в совершенство придёт, Михалко имеет всем управлять». Но откуда извлёк эту информацию Татищев, неизвестно. Она явно противоречит летописной; соответственно, и достоверность её кажется крайне сомнительной.
Пришедший же к власти Всеволод Юрьевич действовал решительно и жёстко. И после того, как он разделался со своими главными врагами — братьями Ростиславичами (а участь их оказалась ужасной: попавшим в плен Мстиславу и Ярополку летом 1177 года выкололи глаза), дошла очередь и до Юрия.
Как поступить с ним, Всеволод уже знал. В этом отношении у него был хороший пример. Некогда сам Всеволод, как и его родные братья, был изгнан за пределы Руси отцом Юрия Андреем Боголюбским, своим единокровным братом. (У Андрея и изгнанных им младших братьев были разные матери.) Андрей видел своими наследниками сыновей и не хотел, чтобы его младшие братья помешали им наследовать его власть в будущем.
Тогда Всеволод тоже был юн. Вместе с братьями он прожил несколько лет в Византии, вдали от родины. Позже Всеволод вернулся на Русь. Но ни он, ни его родной брат Михалко до самой смерти Андрея Боголюбского не смели появляться во Владимиро-Суздальском княжестве и оставались на юге.
Теперь та же участь ждала сына Боголюбского.
Мы бы так ничего и не узнали о его последующей судьбе, если бы князь этот не оказался вовлечён в круговорот событий на другом конце Европы. О том, что с ним произошло, рассказывают средневековые грузинские и армянские хроники.
Оказывается, оставшийся «малолетним после отца», русский «царевич», сын «великого князя русского Андрея», подвергся преследованиям со стороны своего дяди Савалата, то есть Всеволода, и вынужден был удалиться «в чужую страну». Возможно, что в Византию, где русские князья нередко находили пристанище. А возможно, и даже более вероятно, — к половцам (кипчакам), где застают его последующие события. Во всяком случае около 1184—1185 годов Юрий определённо пребывал в «городе кипчакского царя Севенджа» (или, по-русски, Севенча), где его и отыскали послы из Грузинского царства.
Если принять, что Юрий Андреевич был изгнан из Владимира вскоре после утверждения его дяди Всеволода Юрьевича на владимирском княжеском столе, то получится, что он провёл на чужбине около девяти лет. Причём бóльшую часть времени — среди половцев. Это, конечно, необычно для русского князя. Но не будем забывать того, что в жилах Юрия текла половецкая кровь: его бабка, мать Андрея Боголюбского, была половчанкой.
Во второй половине XII века немало русских оказывались в половецких станах — кто вынужденно, а кто и по своей воле. Так что в «городе царя Севенджа» Юрий, наверное, был не одинок.
(Кстати, где именно находился «город царя Севенджа», неизвестно. Обычно половецкие города назывались по имени живших в них ханов. В русских источниках упоминается «дикий» половецкий князь Севенч Бонякович, сын знаменитого половецкого хана Боняка, бывший, между прочим, союзником Юрия Долгорукого, деда нашего Юрия. Правда, этот Севенч погиб ещё в 1151 году в битве под Киевом. Но вполне возможно, что кипчакский «город» был назван его именем. Впрочем, названный Севенч был не единственным носителем этого имени среди кипчаков.)
Половцы в те времена тесно общались не только с русскими, но и с другими своими христианскими соседями — грузинами. Как известно, в Грузию, спасаясь от наступления Владимира Мономаха, ушёл половецкий хан Отрок со всей своей громадной ордой. После его возвращения в половецкие степи, уже после смерти Мономаха (1125 год), в Грузии осталось множество половцев, которые постепенно смешивались с грузинами. И именно наличие этих связей определило судьбу князя Юрия Андреевича.
В 1184 году умер грузинский царь Георгий III, и на престол взошла его дочь, восемнадцатилетняя Тамара (или, по-грузински, Тамар, Тамари), бывшая ещё девой и блиставшая — особенно в глазах своих подданных — удивительной, ни с чем не сравнимой красотой, зрелой, не по годам, мудростью, нравственным совершенством и исключительным благочестием. (Нелишне напомнить, что Тамара, царица Грузинская, причислена Церковью к лику святых. Её память празднуется 1 мая / 14 мая, по новому стилю.)
…Косы царственной — агаты, ярче лалов жар ланит.
Упивается нектаром тот, кто солнце лицезрит…
…Перлы уст ее румяных под рубиновым покровом, —
Даже камень разбивают мягким молотом свинцовым!..
Так описывал свою царицу великий Шота Руставели («Витязь в тигровой шкуре», перевод Н. А. Заболоцкого).
Выбор жениха для «богоравной» девы стал делом государственной важности, и в кандидатах на эту роль недостатка не ощущалось. Взоры части сановников обратились к живущему у кипчаков русскому «царевичу» — во-первых, как к особе «царской» (или по крайней мере княжеской) крови, во-вторых, как к человеку православной веры, что имело тогда для грузин первостепенное значение, ну а в-третьих, очевидно, потому, что изгнанный из собственной земли, он, казалось, будет полностью зависеть от пригласивших его людей и станет послушным орудием в их руках.
Кандидатура Юрия была предложена Абуласаном, «эмиром Картлийским и Тбилисским», одним из влиятельных людей Грузии второй половины XII века. Он и изложил перед сановниками историю изгнания «царевича» из Руси и его появления среди кипчаков. «Я знаю сына государя — Андрея Великого — правителя руссов, которому подвластны триста князей русских», — приводит его слова грузинская летопись. Это было, конечно, преувеличение в отношении отца Юрия. Но слова эмира не могли не повлиять на сановников.
На выборе русского настаивала и родная тётка царицы Тамары Русудан, наиболее влиятельная в то время при грузинском дворе. Если верно предположение историков, что именно она в первом браке была недолго замужем за киевским князем Изяславом Мстиславичем (впоследствии Русудан вышла замуж за хорасанского царя, но вновь быстро овдовела и вернулась в Грузию), то она очень хорошо представляла себе ситуацию на Руси. Правда, Изяслав Мстиславич был непримиримым противником Юрия Долгорукого, деда русского жениха. Но последний давно уже был оторван от своей родни и обижен ею, так что это обстоятельство могло послужить лишь в его пользу.
Весной 1185 года в Кипчакскую землю за Юрием был послан влиятельный тбилисский купец Занкан Зоровавель. «Меняя в пути лошадей, он не замедлил явиться туда, забрал с собою и доставил… юношу доблестного, совершенного по телосложению, приятного для созерцания». Таким увидел будущего царя младший современник и первый биограф царицы Тамары, автор сочинения, известного под названием «История и восхваление венценосцев».
К тому времени Юрию было лет двадцать, или около того. Хотя Тамара предлагала не спешить, дабы получше узнать жениха, «царица Русудан и военные настояли на своём, вынудили у неё согласие и устроили свадьбу, сообразную с её олимпийским величием и царственностью, беспримерную и трудно представимую», причём веселье, развлечения и раздача подарков продолжались целую неделю.
Примечательно, что в грузинских источниках русский супруг царицы Тамары ни разу не назван по имени, хотя приведены имена его отца и дяди. Его имя — Георгий — называет лишь армянский историк второй половины XIII — начала XIV века Степанос Орбелян. Очевидно, это объясняется последующей судьбой Юрия, который оставил по себе в Грузии очень недобрую память.
Брак Юрия с грузинской царицей продлился два с половиной года. За это время супруг Тамары успел совершить несколько весьма успешных походов, показав себя незаурядным полководцем. Уже вскоре после свадьбы «царь руссов и абхазов» (то есть грузин — так называет его источник) разорил Карс; затем во главе войска он опустошил «страну парфян» (сельджуков), завладел главным городом этой страны Двином и, «захватив с собою сокровища и пленных», «вернулся назад к совершеннейшей и блистательной Тамар». За этим последовали ещё несколько удачных войн, а также путешествие царя и царицы к границам державы, в частности, для совместной охоты.
Идиллии, однако, не получилось. Напротив, отношения между царственными супругами настолько разладились, что Юрий был изгнан из Грузии. Грузинские источники обвиняют во всём исключительно «русского, именуемого скифом», рисуя его облик самыми чёрными красками и обвиняя во всех мыслимых пороках и преступлениях. По свидетельству ещё одного биографа царицы Тамары, автора её жизнеописания, уже вскоре после свадьбы «у русского стали обнаруживаться скифские нравы: при омерзительном пьянстве стал он совершать много неприличных дел, о которых излишне писать», так что всё это причиняло особенные страдания его прекрасной супруге.
Помимо «скифского» пьянства и несоблюдения в чистоте супружеского ложа (а также каких-то совсем уж немыслимых мерзостей), в вину русскому была поставлена и особая, звериная жестокость в отношении представителей знати. По словам того же источника, после обличений царицы «русский ещё более рассвирепел» и «стал совершать ещё более губительные проступки: он даже подверг без причины почётных людей избиению и пыткам путём вырывания у них членов».
Что и говорить, преступления и в самом деле чудовищные! Но при этом часть сановников поддерживала русского царя, так что, наверное, не все в Грузии признавали его исчадием ада. Скорее, можно думать, что к этому времени до крайности обострилась внутренняя борьба в окружении царицы, и царь стал вмешиваться в неё, действуя при этом жестоко и самовластно. Ну а разного рода наветы и наговоры всегда служили удобным оружием для низвержения политического противника.
Не последнюю роль в разладе русского царя с царицей и её окружением сыграло и то, что Тамара так и не сумела родить от него наследника — а ведь для этой цели Юрия, прежде всего, и приглашали на грузинский трон. (Второй брак царицы окажется удачнее: в 1188 году Тамара выйдет замуж за осетинского царевича Давида-Сослана и вскоре родит от него сына, будущего грузинского царя Георгия IV Лашу.)
Ну и, конечно, на отношение к нему царицы не могли не повлиять упомянутые пороки «скифа». Вряд ли они были полностью выдуманы хронистами — наверное, лишь преувеличены ими. Заметим, что это те самые пороки, которые не выносил и с которыми всю жизнь боролся отец Юрия, князь Андрей Боголюбский, не бравший в рот спиртного и ведший жизнь почти аскетическую. Но такое случается и в обычных семьях, и у сильных мира сего: именно те отрицательные свойства натуры, которые преодолевает в себе родитель, порой дают пышные всходы в его детях. Впрочем, Юрий не испытал влияние отца в полной мере. Он оказался оторван от него ещё в отрочестве и в отрочестве же покинул Русь.
В результате Юрия вынудили отправиться в новое изгнание, на этот раз в Византию. Тамара провожала его, «проливая слёзы» (что не слишком вяжется с предыдущим рассказом о чудовищных злодеяниях её мужа!), и «снабдила его несметным богатством и драгоценностями». Да и сам Юрий казался несчастен — и «не столько в виду низвержения его с царского престола, сколько вследствие лишения прелестей Тамар».
Итак, «посаженный в корабль, он прибыл в Константинополь и жил там некоторое время» — а если говорить точнее, то около трёх или четырёх лет. По всей вероятности, к сыну русского князя Андрея Боголюбского в Империи отнеслись благожелательно — как прежде благожелательно отнеслись к его дядьям, оказавшимся здесь по воле его отца.
Но Юрий не собирался навсегда оставаться у греков. Новое замужество царицы не всем в Грузии пришлось по душе. «…Царство Грузинское находилось в волнении, ибо Тамара, дочь царя Георгия, оставила первого мужа, сына царя рузов, и вышла замуж за другого мужа, из Аланского царства», — записывал в 1188 году современник-армянин (слова эти извлечены из памятной записи «великого вардапета» Мхитара Гоша на полях переписываемой им рукописи). Этим «волнением» и решили воспользоваться Юрий и те, кто ждал его возвращения на грузинский престол.
В 1191 году «скиф» явился в Эрзерум, и на его сторону тут же встали чуть ли не все феодалы Западной Грузии. Мятежники двинулись на Тбилиси, и одно время казалось, что они смогут захватить столицу царства. Царице, однако, удалось собрать верные войска (главным образом, из областей Восточной Грузии) и с их помощью разбить восставших. Сам Юрий был передан мятежниками царице — но лишь после того, как Тамара дала обещание отпустить его «без вреда».
Юрия вновь выслали в Константинополь. Но он ещё раз попытался вернуть себе трон. Вскоре после второго изгнания «скиф» появился в Арране (нынешнем Азербайджане), где получил помощь от местного правителя, атабека. Вместе с арранскими и гянджийскими войсками Юрий совершил набег на Восточную Грузию. «Опустошив внутри страны поля», он «взял много пленных и награбленного добра». Однако такой поддержки, как в первый раз, у Юрия уже не было. Его войска вновь потерпели поражение, хотя самому князю удалось бежать.
На этом история князя Юрия Андреевича в Грузии заканчивается. После 1193 года его имя в источниках не упоминается. Есть свидетельство, что вскоре после второй попытки возвращения на трон он умер. Историками высказывалась версия, согласно которой сын «Андрея Великого» был похоронен в Грузии. Предположительно называли даже место его погребения — это существующий и ныне в Тбилиси монастырь Лурджи («Синий монастырь»). Это будто бы следует из надписи над южной дверью храма, в которой упоминаются имена Абуласана и некоторых других близких ему лиц, а относительно лица, погребённого в церкви, оставлен многозначительный пропуск. Но можно ли считать это предположение достаточно обоснованным, сказать не берёмся.