ПРОЕКТ «АВРОРА»

• ПРОЕКТ «АВРОРА»
  Роман
  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПРОБУЖДЕНИЕ
  Глава 1. Белый потолок
  Белый потолок.Это было первое, что я увидел. Просто белый потолок. Ровный, гладкий, слегка светящийся — не слепяще, а мягко, как утренний свет за тонкой занавеской. Приятный свет. Спокойный.Я моргнул. Потом ещё раз. Веки были тяжёлыми, словно кто-то налепил на них по свинцовой пластинке. Каждое моргание давалось с усилием, как будто я заново учился этому простому действию.Белый потолок никуда не делся. Он был надо мной — стабильный, надёжный, бессмысленный.Я попытался повернуть голову. Шея отозвалась болью — тупой, ноющей, глубокой, словно мышцы забыли, как работать, и теперь протестовали против любого движения. Но я всё-таки повернул — на пару градусов вправо.Стена. Тоже белая. С какой-то панелью — экраном? — на котором мигали зелёные и жёлтые огоньки.Повернул голову влево. Ещё одна стена. Ещё одна панель. Больше огоньков.Я лежал на чём-то — кровати? Нет, не совсем. Что-то более сложное. Под спиной чувствовалась не просто поверхность, а множество мелких подушечек или камер, которые слегка пульсировали, массируя мышцы. Руки лежали вдоль тела, и в левую руку было что-то воткнуто — игла, трубка, катетер? Я не мог посмотреть — не хватало сил поднять голову настолько.«Где я?» — подумал я.Мысль была простой и логичной. Первый вопрос, который задаёт любой человек, проснувшись в незнакомом месте. Но за ним не последовало ответа. Вообще никакого. Я не просто не знал, где нахожусь, — я не мог даже предположить. Ни одна гипотеза не приходила в голову. Больница? Может быть. Лаборатория? Возможно. Космический корабль? Тюрьма? Подводная станция? Всё одинаково вероятно и одинаково бессмысленно.«Кто я?»Второй вопрос ударил сильнее первого. Потому что и на него не было ответа.Я не знал, как меня зовут.Не знал, сколько мне лет. Не знал, откуда я. Не знал, чем занимаюсь. Не помнил ни лица матери, ни имени друга, ни адреса дома, ни цвета своей машины — если у меня вообще была машина. В голове было пусто. Не тревожно пусто, не панически, а просто — пусто. Как комната, из которой вынесли всю мебель. Стены на месте, пол на месте, окна на месте, но внутри ничего.Я попытался напрячься, вспомнить хоть что-нибудь. Закрыл глаза. Сосредоточился.Ничего.Темнота. Тишина. Пустота.Открыл глаза. Белый потолок был по-прежнему на месте. Он не осуждал меня за провалы в памяти. Ему было всё равно.— Доброе утро, — сказал голос.Я вздрогнул. Или попытался вздрогнуть — тело отреагировало с задержкой в полсекунды, как будто сигнал от мозга к мышцам шёл через плохое соединение.Голос был женским, ровным, спокойным, с лёгкой механической ноткой. Синтезированный голос. Компьютер.— Вы пришли в сознание, — продолжил голос. — Пожалуйста, не пытайтесь резко двигаться. Ваши мышцы находятся в состоянии выраженной атрофии. Необходима постепенная реабилитация.— Где… — начал я и осёкся.Мой собственный голос звучал ужасно. Хриплый, сухой, надтреснутый — как у человека, который не говорил очень, очень долго. Горло было как наждачная бумага.— Где я? — всё-таки выдавил я.— Вы находитесь на борту космического корабля «Аврора», — ответил голос. — Межзвёздная миссия номер один. Текущее местоположение: система Тау Кита, на расстоянии приблизительно одиннадцать целых девять десятых светового года от Земли.Я переварил эту информацию. Точнее, попытался. Слова были понятны по отдельности. Космический корабль — ладно. Межзвёздная миссия — ладно. Тау Кита — звезда, кажется? Двенадцать световых лет от Земли. Далеко. Очень далеко.Но всё это не вызывало эмоций. Ни страха, ни удивления, ни радости. Просто информация. Данные без контекста.— Кто я? — спросил я.Пауза. Одна секунда. Две. Три.— Вы — доктор Райланд Грейс, — сказал голос. — Научный специалист миссии «Аврора». Вам сорок два года. Гражданство — Соединённые Штаты Америки.Райланд Грейс. Я повторил имя про себя. Райланд. Грейс. Нет, ничего не отзывалось. Как будто мне назвали имя незнакомца. Доктор — значит, у меня есть учёная степень? В чём? Научный специалист — это звучало важно. Звучало так, будто я должен быть умным.Два плюс два. Сколько будет?Я задумался. По-настоящему задумался. В голове что-то заскрипело, как ржавые шестерёнки.Четыре. Два плюс два равно четыре.Хорошо. Хоть что-то.Шесть умножить на семь?Пауза. Долгая. Мучительная.Сорок два. Кажется. Да, сорок два.Квадратный корень из ста сорок четырёх?Двенадцать.Ладно. Базовая математика вроде работает. Медленно, со скрипом, но работает.— Сколько я спал? — спросил я.— Вы находились в состоянии индуцированной криогенной комы в течение трёх лет, семи месяцев и двенадцати дней, — сказал голос.Три с половиной года. Я спал три с половиной года. Это объясняло атрофию мышц. Это объясняло хриплый голос. Это, вероятно, объясняло и провалы в памяти — хотя я не был уверен, что криосон должен вызывать амнезию. Я не помнил, должен ли.Я не помнил ничего.— А… — я сглотнул, и это было больно. — Есть ли здесь ещё кто-нибудь?Пауза. Длиннее предыдущей.— На борту «Авроры» присутствуют ещё два члена экипажа, — сказал голос. — Командир Юкико Охара и бортинженер Олег Дементьев. Оба находятся в криокапсулах по левому борту от вас.— Они… живы?Пауза. Очень длинная пауза.— Нет, — сказал голос. — К сожалению, системы жизнеобеспечения их криокапсул отказали. Командир Охара и бортинженер Дементьев мертвы. Приношу соболезнования.Мертвы.Я лежал и смотрел в белый потолок. Двое людей рядом со мной — мёртвые. Мои товарищи по команде. Люди, с которыми я, видимо, летел сюда три с половиной года. Люди, которых я, вероятно, знал.Я ничего не чувствовал. Совсем ничего. Не потому что был чёрствым — а потому что не помнил их. Нельзя горевать о том, кого не помнишь. Можно только понимать, что горевать следовало бы.— Почему я выжил? — спросил я.— Ваша криокапсула была оснащена дублирующей системой жизнеобеспечения, которая активировалась при отказе основной. Капсулы командира Охары и бортинженера Дементьева такой системой не располагали.— Почему?— Информация отсутствует в моей базе данных.Странно. Почему одна капсула была защищена лучше других? Случайность? Или кто-то решил, что один член экипажа важнее остальных?— Какова моя миссия? — спросил я.И снова пауза. Потом голос ответил — с той же ровной, бесстрастной интонацией:— Ваша миссия — исследовать аномальный микроорганизм, обнаруженный в системе Тау Кита, и найти способ остановить угрозу, которую он представляет для Солнечной системы и жизни на Земле. Полная информация о миссии доступна в бортовом компьютере, раздел «Проект Аврора, брифинг экипажа».Угроза для жизни на Земле.Я закрыл глаза. Открыл. Потолок. Белый. Светящийся.Угроза для жизни на Земле. И я — единственный, кто может её остановить. Я — человек, который не помнит собственного имени и с трудом считает в уме.Прекрасно. Просто прекрасно.Глава 2. Первые шаги
  Мне потребовалось два дня, чтобы встать.Это звучит жалко. Два дня, чтобы просто подняться с кровати. Но если бы вы пролежали без движения три с половиной года, вы бы поняли. Мышцы — это удивительная вещь. Они нужны нам для всего: ходить, сидеть, стоять, держать ложку, поворачивать голову. И они атрофируются с пугающей скоростью. В невесомости — ещё быстрее. Правда, на «Авроре» была искусственная гравитация — корабль вращался вокруг своей оси, — но в криокапсуле мышцы всё равно не работают.Бортовой компьютер — я стал называть его Бетти, потому что голос был женский, а мне нужно было как-то его называть — руководил моей реабилитацией. В кровать была встроена система электростимуляции мышц, которая работала всё время моего сна, не давая мышцам совсем отмереть. Но этого было недостаточно.В первый день я научился сидеть. Это заняло четыре часа. Я медленно, по сантиметру, поднимал спинку кровати — Бетти контролировала процесс — и каждый раз, когда угол увеличивался, мир начинал кружиться. Вестибулярный аппарат, отвыкший от вертикального положения, протестовал. Тошнота накатывала волнами. Несколько раз меня вырвало — хотя блевать было нечем, желудок был пуст.Но я продолжал. Медленно. Упорно. Тупо.К вечеру первого дня я сидел, свесив ноги с кровати. Ноги были тонкие — я смотрел на них и не узнавал. Это мои ноги? Серьёзно? Они выглядели как палки, обтянутые кожей. Где мышцы? Где икры?— Потеря мышечной массы составляет приблизительно сорок два процента, — сообщила Бетти, словно прочитав мои мысли. — Но функциональность может быть восстановлена в течение четырёх-шести недель при интенсивной реабилитации.— Четыре-шесть недель, — повторил я.— Корректно.— А сколько у меня времени на выполнение миссии?— Точные сроки зависят от множества факторов. Однако, согласно исходному плану, активная фаза миссии рассчитана на шесть месяцев.Шесть месяцев. Из которых первый уйдёт на то, чтобы научиться заново ходить. Замечательно.На второй день я встал. Ноги дрожали так
• продолжи вторую главу и напиши еще 5 глав , последнюю заверши с счастливым концом
• Глава 2. Первые шаги (продолжение)
  На второй день я встал. Ноги дрожали так сильно, что я чувствовал себя новорождённым оленёнком — тем самым, из документальных фильмов, который пытается подняться на тонких, нелепых, разъезжающихся ногах, пока мать подталкивает его носом. Только моей матери здесь не было. Никого здесь не было. Только Бетти и два трупа.Я держался за край кровати обеими руками. Мир качался. Пол — серый, металлический, с лёгкой текстурой, чтобы не скользить — был в тридцати сантиметрах от моих босых ступней. Тридцать сантиметров. Целая вечность.Я разжал руки.Секунду я стоял. Одну прекрасную, торжественную секунду я стоял сам, без опоры, на собственных ногах, и был так горд собой, словно покорил Эверест.Потом я упал.Пол оказался твёрдым. Это не стало сюрпризом — он был металлический, — но боль всё равно была неожиданной. Колени, ладони, подбородок. Всё встретилось с полом одновременно.Я лежал ничком и тяжело дышал.— Рекомендую использовать поручни вдоль стен, — сказала Бетти. — Они специально установлены для периода реабилитации.— Спасибо, — пробормотал я в пол. — Очень своевременный совет.Я не знал, способна ли Бетти распознавать сарказм. Если способна, она решила его проигнорировать.Я подтянулся к стене — ползком, на четвереньках, цепляясь за каждый выступ, — и нашёл поручень. Гладкий, металлический, приятно холодный. Я ухватился за него и начал подниматься. Руки были сильнее ног — видимо, электростимуляция в кровати больше работала с верхней частью тела.Встал. Покачнулся. Удержался.— Попробуйте сделать шаг, — сказала Бетти.Шаг. Один шаг. Правая нога вперёд. Левая рука на поручне. Медленно. Осторожно.Получилось.Ещё один.И ещё.Через полчаса я прошёл от кровати до двери — восемь метров. Восемь метров за тридцать минут. Скорость улитки. Но я шёл. Я, чёрт возьми, шёл.Дверь была сдвижной — автоматической, как в фантастических фильмах. Она отъехала в сторону с мягким шипением, и я увидел коридор.Коридор был круглым в сечении — как труба, только большая, метра три в диаметре. Пол был плоским — плоская полоса внизу этой трубы, — а стены плавно изгибались вверх, переходя в потолок. Освещение — мягкое, встроенное в стены, меняющее оттенок по мере того, как я шёл: от тёплого жёлтого к холодному голубому.По обеим сторонам коридора — двери. Каждая с табличкой. Я шёл вдоль поручня и читал:«Лаборатория А»«Лаборатория Б»«Склад расходных материалов»«Камбуз и столовая»«Спортзал / реабилитационный модуль»«Командный центр»«Двигательный отсек» (дверь заблокирована, красный огонёк)«Криокамера» (дверь заблокирована, красный огонёк)Криокамера. Там, значит, лежат мои мёртвые товарищи. Я не стал туда заходить. Пока не стал.Вместо этого я двинулся к камбузу. Потому что, помимо отсутствия памяти и атрофии мышц, я вдруг осознал ещё кое-что: я был голоден. Невероятно, фантастически, чудовищно голоден. Мой желудок, три с половиной года питавшийся внутривенными растворами, внезапно вспомнил, для чего он создан, и теперь орал на всю брюшную полость: «ЕДУ! ДАЙТЕ МНЕ ЕДУ!»Камбуз оказался маленьким — три на четыре метра — но удивительно продуманным. Столик, привинченный к полу. Стул, привинченный к полу. Шкафчики с контейнерами, на каждом — этикетка с названием и сроком годности. Микроволновая печь или что-то похожее. Кран с водой.Я первым делом напился воды. Пил долго, жадно, не отрываясь, и каждый глоток был таким блаженством, что я чуть не застонал. Обычная вода. Чистая, прохладная, безвкусная. Лучшее, что я пробовал в жизни. Или, по крайней мере, лучшее, что я мог вспомнить — что, справедливости ради, было не так уж много.Потом еда. Бетти предупредила, что начинать надо с мягкой пищи — желудок после криосна капризный. Я открыл контейнер с надписью «Питательная каша, вариант 3, высокобелковая». Внутри было что-то бежевое, гомогенное и крайне непривлекательное. Я разогрел его в печке и попробовал.Это было… съедобно. Не вкусно, не отвратительно — просто съедобно. Вкус можно было описать как «примерно овсянка, если овсянку лишить индивидуальности». Но моему желудку было всё равно. Он принял эту кашу с восторгом и немедленно потребовал ещё.Я съел три порции. Бетти сказала, что это слишком много. Я не послушался. Через полчаса меня вырвало. Бетти не сказала «я же предупреждала», но я почувствовал это в её молчании.Остаток второго дня я провёл в командном центре.Это было самое большое помещение на корабле — не считая двигательного отсека, куда я пока не мог попасть. Круглая комната, метров шесть в диаметре, с тремя креслами перед изогнутой панелью управления. Экраны — множество экранов — занимали всю переднюю стену. Над панелью — обзорный иллюминатор.Я сел в центральное кресло — командирское, судя по размеру — и посмотрел в иллюминатор.Звёзды.Тысячи звёзд. Миллионы. Они были везде — яркие, тусклые, далёкие, близкие, белые, голубые, жёлтые, красные. Они не мерцали — в космосе нет атмосферы, которая заставляет звёзды мерцать, — они просто горели, ровно и спокойно, каждая на своём месте, каждая — целый мир, целая история, целая вечность.А прямо по центру, чуть левее и выше, — одна звезда ярче остальных. Не намного, но заметно. Чуть желтоватая. Тёплая.— Это Тау Кита? — спросил я.— Да, — ответила Бетти. — До звезды Тау Кита осталось приблизительно ноль целых три десятых световых года. При текущей скорости корабль достигнет системы через четырнадцать дней.Четырнадцать дней. Две недели на то, чтобы вспомнить, кто я такой, зачем я здесь и как мне спасти мир.Без давления.Я повернулся к панели управления. Экраны были выключены — вернее, в спящем режиме. Я коснулся центрального экрана, и он ожил — зелёный текст на чёрном фоне, как в старых компьютерах. Нет, не как в старых компьютерах — это и были старые компьютеры. Вернее, интерфейс был намеренно сделан простым. Никаких красивых картинок, никаких анимаций. Чистый текст. Командная строка.На экране светилось:ПРОЕКТ «АВРОРА»
  Межзвёздная миссия №1
  Статус: АКТИВНА
  Экипаж: 1/3 (двое погибли в криосне)
  Текущая позиция: 0.31 св. г. от Тау Кита
  Скорость: 0.074с (7.4% скорости света)
  Топливо: 41.2%
  Время до прибытия: 14 суток 07 часов
  ВНИМАНИЕ: Обнаружена критическая потеря экипажа.
  Рекомендация: ознакомиться с полным брифингом миссии.
  Для доступа введите: БРИФИНГ
  Я набрал «БРИФИНГ».Экран мигнул. Потом начал заполняться текстом — много, много текста. Страницы и страницы информации, графики, формулы, фотографии, видеозаписи. Всё это было организовано в разделы:Предыстория: проблема астрофага
  Обнаружение и свойства астрофага
  Влияние на Солнце и климат Земли
  Поиск решения: система Тау Кита
  Проект «Аврора»: цели и задачи
  Корабль: техническая документация
  Экипаж: досье
  Протоколы миссии
  Я начал с первого раздела.И чем больше я читал, тем сильнее у меня сжималось то место в груди, где, как я полагал, находилось сердце.Вот что произошло с Землёй:Примерно шесть лет назад — шесть лет по земному времени, то есть за два с половиной года до моего отлёта — астрономы заметили, что Солнце тускнеет. Не сильно. На доли процента. Но стабильно, неуклонно, и с ускорением.Поначалу решили, что это ошибка измерений. Потом — что это естественный цикл солнечной активности. Потом — что это что-то неизвестное, но наверняка временное.Потом начали паниковать.Потому что к тому моменту, как паника стала официальной, Солнце потеряло уже почти два процента своей светимости. Два процента — это звучит не страшно. Но для планеты, чей климат находится в хрупком равновесии, два процента — это катастрофа. Средняя температура на Земле упала на полтора градуса. Вегетационный период сократился. Урожаи начали падать. Ледники начали расти.И это было только начало.Модели предсказывали, что через тридцать лет Солнце потеряет десять процентов светимости. Через пятьдесят — двадцать процентов. Через сто — половину.При потере десяти процентов — ледниковый период. При двадцати — большая часть планеты непригодна для сельского хозяйства. При пятидесяти — конец цивилизации. При ста — конец всего. Мёртвая, замёрзшая планета.Причина была найдена через год после обнаружения проблемы. И это была не космическая аномалия, не чёрная дыра, не загадочное излучение.Это была жизнь.Микроорганизм.Его назвали астрофагом — «пожирателем звёзд». Микроскопическое существо, не похожее ни на что известное на Земле. Не бактерия, не вирус, не архея. Что-то совершенно иное. Астрофаг жил на поверхности Солнца — в его фотосфере, при температуре пять с половиной тысяч градусов по Цельсию — и питался солнечной энергией. Он поглощал свет. Буквально ел фотоны.И размножался. Экспоненциально.Это было невозможно по всем законам известной биологии. Жизнь при пяти тысячах градусов? Организм, который питается звёздным светом? Абсурд. Но астрофаг существовал, и ему было плевать на наши представления о том, что возможно, а что нет.Откуда он взялся — никто не знал. Лучшая гипотеза гласила, что он попал в Солнечную систему из межзвёздного пространства. Может, с кометой. Может, с потоком частиц. Может, летел сам — астрофаг, как выяснилось, был способен перемещаться в космосе, используя накопленную

энергию. Он превращал поглощённые фотоны в кинетическую энергию — разгонялся до немыслимых скоростей, перелетая от звезды к звезде. Космический паразит. Межзвёздная саранча.

И он пожирал наше Солнце.

Я сидел в командирском кресле, читал и чувствовал, как внутри меня поднимается что-то — не паника, нет. Что-то более глубокое и тяжёлое. Ответственность. Огромная, невыносимая, раздавливающая ответственность.

Восемь миллиардов человек. Все они зависели от того, найду ли я решение.

Я продолжил читать.

Почему Тау Кита? Потому что из всех ближайших звёзд, поражённых астрофагом — а он, как выяснилось, заразил несколько звёзд в нашем секторе галактики, — Тау Кита была единственной, где светимость оставалась стабильной. Астрофаг там был, его обнаружили спектральным анализом, но он не размножался. Что-то в системе Тау Кита держало его под контролем.

Что-то естественное.

Если я найду это «что-то», я смогу применить его к нашему Солнцу. Спасти Землю.

Вот и вся миссия. Просто, правда? Долететь до другой звезды, найти неизвестно что, понять, как оно работает, и вернуться. Раз плюнуть.

Я откинулся в кресле и закрыл глаза.

Память не возвращалась. Я прочитал всё, что Бетти мне дала, — сотни страниц брифинга, научные данные, протоколы, — и ничего не вспомнил. Знания были там, в этих файлах, но они не были моими. Я читал их как чужие записки, а не как собственные воспоминания.

Бетти сказала, что это нормально. Что криогенная амнезия — известный побочный эффект длительного криосна. Что память должна вернуться. Постепенно. Фрагментами.

— А если не вернётся? — спросил я.

— Тогда вам придётся работать с тем, что есть, — ответила Бетти.

Иногда мне казалось, что у неё есть чувство юмора. Чёрное, сухое, как космический вакуум — но чувство юмора.

Глава 3. Осколки

Память начала возвращаться на пятый день.

Не целиком. Не последовательно. Осколками — как разбитое зеркало, в котором отражаются случайные кусочки реальности.

Я был в спортзале — реабилитационном модуле, если официально. Бетти составила мне программу тренировок: растяжка, ходьба на беговой дорожке (пока на минимальной скорости), упражнения с эластичными лентами. Всё очень мягко, очень постепенно. Мышцы болели постоянно — тупой, ноющей болью, которая не отпускала ни днём, ни ночью.

Я стоял на беговой дорожке, шагая со скоростью два километра в час — черепаший темп, — и вдруг увидел это.

Не глазами. В голове. Вспышка — яркая, как фотография со вспышкой — и вот:

Классная комната. Доска. Мел. Я стою перед классом и говорю что-то о митохондриях. Дети — подростки, лет двенадцать-тринадцать — сидят за партами. Кто-то слушает, кто-то рисует в тетрадке, кто-то пускает бумажный самолётик. Обычный класс. Обычный урок.

Я — учитель?

Вспышка погасла. Я стоял на дорожке и тяжело дышал — не от нагрузки, а от потрясения. Я вспомнил. Что-то вспомнил! Пусть крошечный фрагмент, пусть без контекста, — но это была моя память. Настоящая.

Я — учитель. Или был учителем. До того, как стал астронавтом.

Это было странно. Учитель-астронавт. Не самая очевидная карьерная траектория.

— Бетти, — сказал я, не прекращая шагать. — В моём досье — кем я работал до проекта «Аврора»?

— Доктор Райланд Грейс, — сказала Бетти. — Кандидат биологических наук, молекулярная биология. До включения в проект «Аврора» — учитель естественных наук средней школы в городе Сан-Франциско, штат Калифорния.

Учитель средней школы. Я прямо-таки рассмеялся. Громко, хрипло, чуть истерически. Учитель средней школы, отправленный к другой звезде спасать человечество. Звучит как плохой фильм.

— Почему? — спросил я. — Почему именно я? Наверняка были более квалифицированные кандидаты.

— Согласно досье, вы были отобраны лично руководителем проекта «Аврора» Евой Стратт. Причина: ваша докторская диссертация, написанная тринадцать лет назад, была посвящена экстремофильным микроорганизмам и нестандартным формам биологической энергетики. Вы были одним из немногих специалистов, чьи теоретические работы предсказывали возможность существования организмов, подобных астрофагу.

Я остановил дорожку и сел прямо на ленту.

Моя диссертация. Я написал диссертацию о микроорганизмах, которые могут жить в экстремальных условиях. И потом бросил науку и пошёл преподавать в школу.

Почему?

Ответ пришёл сам — не как воспоминание, а как ощущение. Я чувствовал, что уход из науки был связан с чем-то болезненным. С разочарованием. С тем, что мои идеи не приняли, что надо мной смеялись, что я не смог пробиться через стену академического скептицизма.

А потом оказалось, что я был прав.

И меня вытащили из школьного класса и отправили к звёздам.

Ирония вселенского масштаба.

Следующий осколок памяти пришёл на седьмой день, когда я ел ужин — питательная каша, вариант семь, «со вкусом куриного супа» (вкус куриного супа был, мягко говоря, условным).

Женщина. Невысокая, худая, с короткими седыми волосами и очками в тонкой металлической оправе. Острое лицо, острый взгляд, острый голос.

— Грейс, — говорит она. — Вы летите. Это не просьба.

— Я не астронавт, — отвечаю я. — Я школьный учитель. Я не хочу лететь. Я не могу лететь. У меня ученики.

— У вас восемь миллиардов учеников, — говорит она. — И все они умрут, если вы не полетите.

Ева Стратт. Это была Ева Стратт. Руководитель проекта. Я чувствовал, что она мне не нравилась — и одновременно чувствовал к ней глубочайшее уважение. Она была жёсткой, бескомпромиссной, иногда жестокой. Но она делала то, что необходимо. Она тащила на себе проект, от которого зависело выживание человечества, и ей было плевать, на чьи ноги она наступит.

Я не хотел лететь.

Это воспоминание ударило сильнее всех предыдущих. Я не хотел. Я не доброволец. Меня заставили. Или… уговорили? Вынудили? Я не мог вспомнить подробности, но ощущение было ясным: я сопротивлялся. Я не хотел умирать в космосе. Я не хотел оставлять свою жизнь, свою школу, своих учеников.

Но я полетел.

Что это говорит обо мне? Что я герой? Или что меня сломали?

Я не знал. И это незнание — незнание самого себя — было хуже, чем незнание чего бы то ни было ещё.

На десятый день я наконец заставил себя войти в криокамеру.

Это была маленькая комната — скорее, ниша — в которой стояли три капсулы. Моя — центральная — была открыта, её крышка поднята. Две боковые — закрыты.

Я подошёл к правой. Через прозрачную крышку я увидел лицо.

Женщина. Азиатские черты. Коротко стриженные чёрные волосы. Закрытые глаза. Спокойное лицо — спокойное, как у спящего человека. Если бы не синеватый оттенок кожи и не полное отсутствие движения грудной клетки, можно было бы подумать, что она просто спит.

Юкико Охара. Командир миссии.

Я стоял и смотрел на неё, пытаясь вспомнить. Хоть что-нибудь. Мы тренировались вместе? Разговаривали? Дружили?

Ничего. Пустота.

Я перешёл к левой капсуле. Мужчина. Крупный, широкоплечий, с густой рыжеватой бородой. Олег Дементьев. Бортинженер.

Тоже ничего. Никаких воспоминаний. Два незнакомых мёртвых человека.

— Простите, — сказал я тихо. — Простите, что я не помню вас. И простите, что я выжил, а вы нет.

Они не ответили. Мёртвые не отвечают.

Я вышел из криокамеры и закрыл дверь. Постоял в коридоре, прижавшись лбом к холодной стене. Потом пошёл в лабораторию. Работать.

Потому что работа — единственное, что имело смысл.

Глава 4. Тау Кита

На четырнадцатый день «Аврора» вошла в систему Тау Кита.

Я стоял в командном центре перед обзорным иллюминатором и смотрел, как звезда — до этого бывшая просто яркой точкой среди прочих — превращается в диск. Маленький, золотисто-жёлтый, похожий на наше Солнце, но чуть более оранжевый. Тау Кита — звезда спектрального класса G8, чуть меньше и холоднее Солнца, но достаточно похожая.

Корабль замедлялся. Торможение началось три дня назад — разворот, включение двигателя на полную мощность в обратном направлении. Перегрузки были неприятными — полтора g, — но терпимыми. Мои мышцы к этому времени восстановились настолько, что я мог ходить, бегать трусцой и даже делать отжимания. Не много — двадцать за подход, — но по сравнению с тем оленёнком, который свалился с кровати две недели назад, это был колоссальный прогресс.

Память тоже возвращалась. Не быстро, не полностью — но стабильно. Я вспомнил свою квартиру в Сан-Франциско — маленькую, на третьем этаже, с видом на мост Золотые Ворота, если высунуться из окна и повернуть голову на сорок пять градусов влево. Вспомнил школу — кабинет номер двести четырнадцать, плакаты с периодической таблицей и строением клетки на стенах, запах мела и подросткового пота. Вспомнил учеников — не всех, но некоторых. Девочку по имени Тамара, которая задавала блестящие вопросы. Мальчика по имени Ларри, который вечно опаздывал и вечно терял тетрадки, но однажды написал лучшую лабораторную работу в моей карьере.

Я вспомнил Еву Стратт. Наши разговоры — жёсткие, иногда переходящие в крик. Вспомнил, как она показала мне данные — графики снижения солнечной светимости, прогнозы, модели. Вспомнил, как у меня подкосились ноги.

Я вспомнил свою диссертацию. «Теоретические модели метаболизма экстремофильных организмов в условиях высокоэнергетических сред». Двести восемьдесят страниц, три года работы, защита перед комиссией, которая смотрела на меня как на сумасшедшего. Я утверждал, что жизнь может существовать при температурах в тысячи градусов, если организм научится использовать фотоны как источник энергии напрямую — без посредников вроде хлорофилла. Комиссия поставила мне «удовлетворительно» и рекомендовала «пересмотреть ряд спекулятивных допущений».

А через десять лет астрофаг доказал, что я был прав.

Вспомнил я и тренировки. Месяцы подготовки — физической, технической, психологической. Юкико — строгая, собранная, немногословная, с абсолютно несгибаемой волей. Олег — громкий, весёлый, с раскатистым смехом и золотыми руками, которые могли починить всё что угодно, от ядерного реактора до кофеварки.

Я вспомнил, как Олег учил меня играть в шахматы во время карантина перед вылетом. Как Юкико каждое утро делала зарядку ровно в пять тридцать и злилась, если кто-то шумел. Как мы втроём сидели в столовой тренировочного центра и молчали, глядя друг на друга, потому что каждый понимал: мы, скорее всего, не вернёмся.

Теперь я помнил их. И теперь — мог горевать.

— Бетти, — сказал я, глядя на приближающийся диск Тау Кита. — Покажи мне орбитальную карту системы.

На центральном экране появилась схема. Тау Кита в центре. Вокруг — орбиты планет. Их было семь — три каменистые внутренние, газовый гигант, ещё три внешние ледяные. Ничего особенного, стандартная планетная система.

— Где астрофаг? — спросил я.

— Концентрация астрофага обнаружена в фотосфере Тау Кита, а также в окрестностях третьей планеты — Тау Кита е. Расстояние от звезды — ноль целых пятьдесят пять астрономических единиц. Планета находится в обитаемой зоне.

Третья планета. В обитаемой зоне. Интересно.

— Температура поверхности?

— Средняя температура поверхности Тау Кита е — приблизительно минус двадцать один градус Цельсия. Атмосфера: углекислый газ, азот, следы метана и водяного пара. Давление на поверхности — примерно две целых три десятых атмосферы.

Холодная планета с плотной углекислотной атмосферой. Не курорт. Но и не безнадёжно — если бы Тау Кита была чуть ярче или планета чуть ближе, там могла бы быть жидкая вода.

— А что с астрофагом возле этой планеты? Он там размножается?

— Нет. Согласно спектральным данным, популяция астрофага в системе Тау Кита стабильна уже не менее десяти лет. Размножение компенсируется убылью.

— Чем-то он уничтожается, — сказал я вслух. — Что-то его ест.

Я замолчал. Что-то ест астрофага. Хищник. Естественный враг. Биологический контроль.

Вот зачем я здесь. Найти то, что ест астрофага. Понять, как оно работает. Привезти на Землю — или хотя бы привезти знание о том, как это воспроизвести.

Я посмотрел на Тау Кита. Звезда смотрела на меня в ответ — равнодушная, древняя, безразличная к судьбам маленьких существ, которые копошились вокруг неё.

— Ладно, — сказал я. — Давай работать.

Следующие четыре дня я провёл в лаборатории.

Лаборатория «Авроры» была моей любимой частью корабля — и, как я начал вспоминать, именно я участвовал в её проектировании. Компактная, но невероятно хорошо оснащённая. Электронный микроскоп. Спектрометр. Центрифуга. Генетический секвенатор. Набор для культивирования микроорганизмов — с термостатами, способными поддерживать температуру от минус двухсот до плюс шести тысяч градусов по Цельсию. Химические реактивы. Компьютеры для моделирования.

У меня был план. Простой, логичный, пошаговый:

Шаг первый — собрать образцы астрофага из фотосферы Тау Кита.
Шаг второй — собрать образцы всего, что находится рядом с астрофагом.
Шаг третий — найти то, что убивает астрофага.
Шаг четвёртый — понять механизм.
Шаг пятый — вернуться домой.

Для первого шага у «Авроры» были специальные зонды — маленькие автоматические аппараты, способные нырнуть в верхние слои фотосферы звезды, собрать образцы и вернуться. Самоубийственная миссия для любого обычного аппарата, но эти были покрыты теплозащитой из астрофага.

Да, из астрофага. Оказалось, что этот организм — помимо того что жрал наше Солнце — обладал удивительными свойствами. Он поглощал энергию. Любую энергию. Свет, тепло, кинетическую — всё. И накапливал её внутри себя с фантастической эффективностью. Мёртвый астрофаг — убитый определёнными химическими веществами — сохранял эту способность, превращаясь в идеальный теплоизолятор. Его использовали для покрытия зондов, самого корабля и — я вспомнил это с мрачным смешком — даже для топлива. «Аврора» летела на астрофаге. Организм, который убивал нашу звезду, одновременно давал нам энергию для полёта к другой звезде.

Ирония. Вселенная обожает иронию.

Я запрограммировал первый зонд и запустил его к Тау Кита. Лететь ему было двое суток. Всё это время я сидел в лаборатории, перечитывал данные, строил гипотезы, рисовал схемы на электронном планшете и разговаривал сам с собой.

Последнее, кстати, стало привычкой. Когда ты один на корабле — если не считать Бетти, которая отвечала только на прямые вопросы, — ты начинаешь разговаривать вслух. Сначала бормочешь. Потом комментируешь свои действия. Потом ведёшь полноценные диалоги с самим собой, причём иногда не соглашаешься со своими же аргументами.

Одиночество — странная штука. Оно не убивает сразу. Оно подтачивает. Как вода камень. По капле, по капле. Сначала ты просто скучаешь. Потом начинаешь тосковать. Потом — разговариваешь с предметами. Потом — не уверен, что предметы не отвечают.

Я был на стадии «разговариваю с предметами».

— Ну и что ты такое? — спросил я астрофага, глядя на его изображение на экране микроскопа. — Откуда ты взялся? Кто тебя создал?

Астрофаг, разумеется, не ответил. Он выглядел как крошечная круглая штука — сфера диаметром около десяти микрон, гладкая, блестящая, идеально симметричная. Внутри — ничего похожего на клеточные органеллы. Никакого ядра, никаких митохондрий, никаких рибосом. Просто однородная масса — плотная, странная, не похожая ни на что земное.

Он не был белковым. Не был основан на ДНК или РНК. Его биохимия была совершенно иной — построенной на чём-то, что наши учёные на Земле так и не смогли до конца разобрать за те два года, что изучали его.

Это был инопланетный организм. По-настоящему инопланетный. Первый контакт с внеземной жизнью в истории человечества — и он оказался не зелёным человечком в летающей тарелке, а микробом, который жрал наше Солнце.

Я часто думал: где-то там, на Земле, люди мёрзнут. Урожаи гибнут. Ледники наступают. Может быть, уже начались войны за ресурсы — за еду, за тёплые территории, за энергию. А я сижу здесь, в двенадцати световых годах от дома, в крошечной лаборатории, и пялюсь в микроскоп.

Не подведи их, Райланд. Не подведи.

Зонд вернулся на восемнадцатый день миссии с образцами.

Я извлёк контейнер с такой осторожностью, словно держал в руках Святой Грааль. Впрочем, это и был Святой Грааль — если бы Святой Грааль мог спасти человечество.

Образцы. Материал из фотосферы Тау Кита. Астрофаг — живой, активный, светящийся тусклым внутренним светом. И что-то ещё.

Я поместил образцы под микроскоп, включил максимальное увеличение и замер.

Среди сфер астрофага — идеально круглых, гладких, одинаковых — были другие объекты. Меньше размером — примерно два микрона в диаметре. Неправильной формы. Подвижные. Они… двигались. Ползали среди астрофагов, как маленькие хищники в стаде пасущихся бизонов.

И они ели.

Я видел это собственными глазами через микроскоп. Маленький неправильный объект подползал к сфере астрофага, прилипал к ней, и через несколько минут сфера начинала тускнеть, сморщиваться и в конце концов — распадаться. Маленький объект отползал, заметно увеличившись в размерах, и через некоторое время делился надвое.

Хищник. Естественный враг. Паразит паразита.

— Бетти, — сказал я, и мой голос дрожал от возбуждения. — Я его нашёл. Нашёл!

— Что именно вы нашли, доктор Грейс?

— Организм, который контролирует популяцию астрофага в системе Тау Кита. Биологический агент. Он ест астрофага!

Я назвал его таурофагом — «пожирателем тау». Не самое изящное название, но мне было не до элегантности. Я был в экстазе. В научном экстазе — том самом состоянии, когда ты понимаешь, что стоишь на пороге открытия, которое изменит всё.

Следующие три дня я почти не спал. Изучал таурофага. Препарировал, анализировал, секвенировал — насколько это возможно для организма с неземной биохимией. Строил модели. Тестировал гипотезы.

Таурофаг был, как и астрофаг, неземным организмом. Но если астрофаг был паразитом звёзд, то таурофаг был паразитом паразита — он жил за счёт астрофага, используя его накопленную энергию. Идеальная биологическая система контроля. Естественный баланс, поддерживающий равновесие.

Но откуда он взялся именно у Тау Кита? Почему его не было у Солнца?

Я думал, рисовал схемы, строил графики — и не мог найти ответ. Не хватало данных. Не хватало времени. Не хватало…

Не хватало людей. Мне не с кем было обсудить идеи. Не с кем спорить. Не у кого спросить: «Эй, а тебе не кажется, что вот эта кривая выглядит странно?» Юкико и Олег лежали в криокапсулах, мёртвые и молчаливые.

Я был один.