После маминой смерти я думала,что станет легче, но стало не легче. Стало пусто.
Хорошо,что в моей жизни есть муж.Спокойный, надёжный, с руками, которые всё умели чинить, и с глазами, которые смотрели на меня так, будто я не была сломленным ребёнком с кучей тараканов в голове. Я долго не верила. Думала, что такие, как он, не берут в жёны таких, как я. Что рано или поздно он разглядит во мне эту нищету душевную, эту привычку экономить даже любовь.
Но он смотрел и не отварачивался.Боялась до последнего — вдруг сердце не выдержит, вдруг со мной случится то же, что с мамой, и дети останутся одни. В роддоме я орала не от боли, а от ужаса, что не выживу. Муж потом смеялся: «Ты так кричала, что я в коридоре поседел». А я не смеялась. Я правда прощалась с жизнью.
Но всё обошлось. Дочь родилась здоровой, и я тоже выкарабкалась. А через шесть лет — мальчик. Сын.
И вот тут началось самое странное. Я вдруг обнаружила, что понятия не имею, как растить детей. Не кормить-поить — это понятно. А как растить? Как научить их быть счастливыми, если меня саму никто этому не учил?
Я ловила себя на том, что говорю им мамиными словами. Дочке: «Не беги — упадёшь, разобьёшь коленку, крови не оберёшься». Сыну: «Не проси — у меня нет, вот зарплата будет, тогда посмотрим». Я прятала конфеты в верхний шкафчик и доставала по одной. Я покупала куртки на два размера больше, «чтоб на вырост хватило». Я не разрешала приводить друзей, потому что после них горы посуды и крошки по всему полу.
Муж смотрел на это и молчал. Долго молчал. А потом однажды вечером, когда дочь уснула, а сын наконец заткнулся после двух часов истерики, он сказал:
— Ты их не растишь. Ты их бережёшь. Как музейные экспонаты. От всего мира. От жизни. Ты думаешь, если запретить им всё, они будут в безопасности? Они просто вырастут и не будут знать, как жить.
Я хотела закричать. Сказать, что он не понимает, что он вырос в полной семье, с отцом, с достатком, что он не знает, каково это — делать вид, что не голодна, потому что маме и так плохо. Но вместо этого я почему-то вспомнила, как сама сидела на подоконнике и смотрела на чужих счастливых детей.
Я закрыла лицо руками и разревелась. Впервые при нём. Впервые вообще за много лет — по-настоящему, навзрыд, как в детстве, когда папа разбился и я не понимала, почему мама плачет, но плакала за компанию.
Муж сел рядом, обнял и ничего не сказал. Просто гладил по голове. Как маму, наверное. Как ту самую пыль на подоконнике стирал с моей души.
Наутро я встала и сказала детям:
— Собирайтесь. Едем в парк, есть мороженое.
Дочь округлила глаза:
— А можно? А сколько?
— Сколько влезет.
Мы купили три шарика каждому. Дочка вымазалась вся, сын уронил свой на асфальт и заревел, но я купила ещё один, и он засмеялся. Муж смотрел на меня и улыбался.
Я до сих пор иногда срываюсь. До сих пор ловлю себя на том, что хочу спрятать шоколадку «на потом». Но потом я вспоминаю маму. И тот новогодний запах мандаринов, который был раз в году. И мне становится так больно от этой щедрости, которой мы не знали, что я иду и покупаю детям всё, что они просят. Не чтобы избаловать. А чтобы у них было. Просто было. Жизнь, а не выживание.
Мама, наверное, смотрит сейчас откуда-то сверху и не понимает: зачем так много, зачем каждый день, зачем? А я знаю зачем. Чтобы они никогда не сидели на подоконнике и не смотрели на чужое счастье. Чтобы их счастье было своё. Прямо здесь. В кармане куртки, которая им впору. В шоколадном пятне на футболке. В маминых руках, которые не дрожат над каждой копейкой.
Мы часто печём блины. Просто так, в воскресенье. Дочь любит с маслом, сын — со сгущёнкой, муж — просто так, горячий, с пылу с жару. А я смотрю на них и думаю: вот оно. то, чего у нас с мамой никогда не было.
Мандарины теперь в нашем доме круглый год.