Глава 24. Дорога домой
Мы наснимали столько материала, что голова шла кругом. Облака, карты памяти, жёсткие диски — всё было забито под завязку. И спустя двадцать один день, нагруженные техникой и впечатлениями, мы наконец отправились домой.
Из Макеевки до Москвы — сутки на автобусе. Звучит просто. На деле — испытание, которое мало чем уступает ночному выходу на передовую. Только там враг — по ту сторону, а здесь — по эту.
Автобус подали к 9 утра. Старый, видавший виды, с продавленными креслами и запахом солярки, который въелся в обивку намертво. Мы загрузили технику, нашли свои места. Рядом — такие же, как мы: военные в увольнительных, женщины с детьми, старики. Все уставшие, все хотят одного — добраться.
И тут появляется он. Водитель.
Кряжистый мужик лет пятидесяти, с цепким взглядом и манерами смотрящего свысока. Он прошёл по салону, пересчитал головы и рявкнул:
— Так, внимание! Остановок не будет. Только по графику. Если кто опоздал — сам виноват. Курить — только на стоянках. И чтоб без фокусов!
Говорил он на странной смеси русского и того, что в народе называют «мовою». Украинские слова вплетались в русские фразы — «щоб без фокусов», «зараз поедем», «кажи спасибо, що везу». Звучало это дико. Здесь, на территории ДНР, где люди гибнут за русский мир, этот говор резал ухо. Как будто он сам не понимал, где находится и кого везёт.
— А поссать когда? — спросил кто-то с заднего сиденья.
— Я сказал — по графику! — отрезал водитель. — Терпите. Не в ресторане едете.
И мы поехали.
Первые часы тянулись медленно. За окном — разрушенные дома, блокпосты, сгоревшая техника. Потом потянулись поля, деревни, и постепенно следы войны исчезли. Но напряжение в салоне не спадало.
Водитель вёл автобус так, будто мы все ему должны. На каждой стоянке — пятнадцать минут, ни секундой больше. Он стоял у двери, смотрел на часы и, когда время истекало, начинал сигналить. Длинными, противными гудками, от которых вздрагивали даже те, кто уже вернулся в автобус. Те, кто не успевал, бежали к дверям под его матюки.
— Я же сказал — пятнадцать минут! — орал он на запыхавшуюся женщину с ребёнком. — Ещё раз опоздаете — поеду без вас! Поняла, чи шо?
Ребёнок плакал, женщина извинялась, хотя виновата была ровно настолько, насколько может быть виновата мать, которая тащит малыша через полстраны. А он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на неё сверху вниз. С чего бы вдруг? Кто дал ему право так смотреть на людей, которые возвращаются из ада? Которые, может быть, только что похоронили друзей, или сами тащат в себе осколки, или просто не спали трое суток, потому что их посёлок обстреливали?
Может, думает, что его рейс — это подарок? Что без него никак? Но выбора не было. Автобусов на Москву не мало, и этот «козёл конченый», как его окрестили в курилке на одной из стоянок, мало чем отличался от своих коллег. Даже так – не отличался вовсе ничем, это я понял, прокатавшись на этих рейсах следующие командировки.
Я сидел, прижимая к себе рюкзак с камерами, и слушал разговоры. Военные вспоминали своих, женщины — дома, старики — прошлую жизнь. И все, все без исключения, жаловались на водителя.
— На фронте легче, чем с ним ехать, — сказал молодой лейтенант с перевязанной рукой. — Там хоть понятно: если стреляют, значит, враг. А здесь — непонятно. Чего он такой злой? Мы ему денег заплатили, между прочим.
Кто-то ответил: «Привык, что война войной, а он тут царь и бог». И это было, наверное, самое точное объяснение.
На одной из стоянок, уже глубокой ночью, я вышел покурить. Водитель стоял у двери, пил кофе из термоса и смотрел на нас, курящих, с тем же выражением — смесью презрения и вседозволенности. Я подошёл, попросил прикурить. Он протянул зажигалку, не глядя.
— Долго ещё? — спросил я.
— Сколько ехать, столько ехать, — ответил он с тем самым говором. — А шо, не нравится? Можешь выйти.
— Не нравится, — честно сказал я. — Но выходить не буду.
Он хмыкнул, отвернулся. Я вернулся в автобус.
Ночью стало не легче. Спать в продавленных креслах невозможно. Ноги затекают, шея застывает. Кто-то храпел, кто-то ворочался, кто-то тихо молился. За окном — бесконечная трасса, редкие огни деревень, тёмные леса. Я смотрел в темноту и думал о Жабе, о Боксёре, о том пацане из Макеевки. Они там, под этими же звёздами. А я здесь, в этом вонючем автобусе, и злюсь на какого-то хама за рулём. Абсурд.
Под утро, где-то за Воронежем, я задремал. И мне приснился Батюшка. Он стоял, улыбался как-то печально, а потом развернулся и пошел в сторону рассвета. А за ним, виляя хвостом бежал верный пёс Гриша. Так они и скрылись в лучах утреннего солнца.
Я проснулся от того, что автобус резко затормозил. Водитель опять сигналил — кто-то замешкался на стоянке. За окном светало. Лучи встающего солнца били по глазам. Мы въезжали в Московскую область.
В Москву приехали рано утром. Я вышел из автобуса, размял затёкшие ноги и вдохнул воздух столицы. Он пах бензином, кофе и свободой. Водитель стоял у багажного отделения, выдавал сумки и всё так же смотрел на всех свысока.
— Счастливо, — бросил я ему на прощание.
Он даже не кивнул.
Целый день до ночного рейса в Ханты-Мансийск мы бродили по Москве. Смотрели на витрины, на спешащих людей, на бесконечные пробки, и чувствовали себя инопланетянами. Там, откуда мы приехали, жизнь измерялась не часами, а секундами между прилётами. Здесь — кофе, встречи, планы на вечер, бесконечная суета, которая казалась теперь почти неприличной.
Где-то на Белорусском вокзале, среди толпы, ожидая аэроэкспресс, я наконец набрал номер мамы.
— Мам, привет. Я в Москве. Возвращаюсь домой.
Она молчала секунду, потом спросила тихо:
— Ты где был, сынок?
Я рассказал. Всё. Про то, что всё это время был не в командировке в соседнем городе, а на войне. Но без лихих подробностей.
Мама заплакала.
— Я чувствовала, — сказала она сквозь слёзы. — Сердцем чувствовала, что ты не там, где говоришь.
Я стоял посреди вокзала, прижимая телефон к уху, и думал о том, что война — это не только передовая. Это ещё и эти сутки в автобусе с водителем, который считает себя богом. И эти слёзы матери. И это чувство, что ты никогда уже не будешь прежним.
Потом был самолёт, родной аэропорт, встреча с тогдашней семьей и коллегами. Мы ходили по телекомпании с важным видом, но старались не распространяться о пережитом. «Всё на видео, — отвечали мы на расспросы. — Материалы есть, можете посмотреть».
Долго ещё снились блиндажи и ракеты над головой. Долго ещё в ушах стоял тот самый гул, от которого закладывает уши. И долго ещё я вспоминал того водителя.
Эпилог ко 24 главе.
Я часто вспоминаю тех, с кем свела война. Жаба — он чинит провода и орёт ракетам «Пошла!». Боксёр, который с порванными связками рвётся обратно на штурм. Пацан из Макеевки, девятнадцать лет, с джойстиком в руках. Саид, потерявший сына и пришедший добровольцем. Батюшка, у которого дома осталась новорождённая дочь, а он здесь, в Запорожской степи, празднует день рождения под канонаду. Север, который в шестнадцать лет ушёл на войну, а теперь создаёт оружие, спасающее жизни. Мама Лена, которая в старом здании с метровыми стенами, среди павлинов и роз, возвращает к жизни тех, кого война почти забрала.
Они все — разные. Но есть в них что-то общее. То, что не даёт сломаться, когда вокруг свистит железо. То, что заставляет вставать и идти дальше. Даже когда кажется, что сил больше нет.
Я не знаю, что ждёт их завтра. Не знаю, кто вернётся, а кто останется навсегда в степи. Знаю только одно: они там. Между жизнью и смертью, между домом и войной, между правдой, которую им сказали, и правдой, которую они увидели сами.
И я с ними. Потому что теперь это и моя правда тоже.
Потом, спустя полтора месяца, я собрался и поехал во вторую командировку. С другим оператором. Но с теми же целями, задачами и амбициями. Побывать наконец на самом передке, на нуле. С этого похода я и начал свою книгу.
Но этим походом вторая командировка не ограничилась. Было ещё много всего.
О чём я сейчас и хочу поведать.