Новая книга Захара Прилепина «Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе»— объёмное собрание рецензий на недавние отечественные и зарубежные книги, своеобразно продолжающее вышедший в 2012 году сборник «Книгочёт», в свою очередь посвящённый литературе нулевых. В те времена (для одних – благословенные, для других – безмозгло-вампирские) «Книгочёт» воспринимался как попытка объединённого, синтетического обзора всего заслуживающего внимания в русской литературе: от громких имён вроде Виктора Пелевина и Евгения Гришковца — до полуандеграундных книг Михаила Елизарова и Александра Проханова.
Но то — 2012 год. Отошедший от нас на — милосердный Боже! — почти 15 лет. Что с тех пор изменилось в русской литературе? Каждый по-своему отвечает, что́ в ней изменилось. В контексте книги «Чёт-нечет» важнее, что изменился Захар Прилепин.
Изменения в личности писателя на самом деле наглядно явлены любому внимательному человеку, главное — читать книги. Посмотрим, что выходило у Захара с 2012 года, если как раз отталкиваться от «Книгочёта».
Почти одновременно с Русской Весной появляется роман «Обитель» — и сразу занимает место важнейшего текста о советском проекте в новейшей русской литературе. В принципе, «Обитель» закрывает саму тему. После романа о Соловках любая дичь — как антисоветская, так и вкуснопломбирная — теряет какой-либо серьёзный смысл. Но поскольку спорить об СССР по-прежнему для многих людей интереснее, чем пытаться проанализировать и понять, как мы оказались там, где находимся сейчас, — все предпочли сделать вид, что ничего не произошло, и переливание из пустого в порожнее продолжается до сих пор — будто все спорщики сами пришли на Афинские вечера (так именовали свои встречи заключённые в Соловецком лагере, в основном старорежимные интеллигенты и бывшие офицеры Белой армии) и не торопятся расходиться по нарам.
В поле литературы после «Обители» Захар выходит на плато художественного мастерства. Он пишет лучшие свои книги: биографические очерки, составившие томик «Непохожие поэты» и сборник рассказов «Семь жизней». В русской литературе, богатой на многое, немного наберётся таких текстов, как глава про Владимира Луговского в «Поэтах» или, например, рассказ «Шер аминь», когда льющаяся, ослепляющая солнечными брызгами проза не даёт разглядеть ни структуры, ни синтаксиса, ни жанра, потому что текст ни на секунду не оформляется в статике, будто наблюдаешь за танцем — и не схватить и не распознать даже силуэта танцующего, потому что он сам — танец и музыка... Но глобально – малые и большие мультижанровые произведения Захара того времени сводятся к одной максиме, прямо высказанной в биографическом очерке о Луговском: «Человек думает, что он всю жизнь руководствуется сложными мотивациями, что он никому до конца не ясен, что у него будет время всё объяснить. А потом вдруг оказывается, что, напротив, он ясен до некоторой даже прозрачности, и мотивации его просты, и рисунок его судьбы, если посмотреть сверху, вдруг оказывается не сложным».
Статьи из воюющего Донбасса были о том же: если появились люди, действующие как бессребреники, подвижники и, в конце концов, герои: Захарченко, Моторола, Мозговой — значит, перед нами современные герои, подвижники и бессребреники. А потом Захарченко убили — как и Мозгового, как и Моторолу, — и появилась книга «Некоторые не попадут в ад».
Если пытаться найти в литературе чистое, дистиллированное, из палаты мер и весов воплощение понятий «разгром», «опустошение» и «утраченные иллюзии» — роман о пребывании Захара в Донецке будет таким воплощением. То, что многие испытали и почувствовали впервые в жизни во дни отступления из Харьковской области и оставления Херсона — там изображено в пределе, не оставляющем от человеческих идеалов ничего.
Опустошение и чёрное ничего сфокусируется и выкристаллизуется в биографии Сергея Есенина, дойдя до логического и эмоционального предела — в том числе и как определённый жест: вот, возьму любимейшего поэта русской земли и — ни одним словом не соврав! — покажу его как выгоревшего, обречённого, распавшегося в ничто циника. Но подобный жест стоит дорого — по аналогии с финальным «жестом» самого Есенина.
Но тема распада была закрыта, и — нужно было не просто жить и писать дальше, а выстраивать новую систему писательской эстетики. Пришло время суровых, стоических биографий, как той же шолоховской — где большой писатель, отразивший эпохальное братоубийство и тектонический перелом от прежней, навсегда ушедшей жизни — к новой, рождающейся в крови и боли, несёт судьбу летописца и собеседника вождей до смертного конца. Пришло время книг о жизни и смерти как предельных и единственно подлинных переживаниях божьей твари, человека ли, собаки ли — неважно; пришло время книг о святых и проклятых русской истории — её воинах (в случае романа «Тума» — казаках), совершенно и ни на секунду не схожих с воинами Христа и тем не менее являющихся именно солдатами Христова воинства. И легко допустить, смотря на произведения Захара последних лет, что схожую трансформацию претерпели и вкусы читателя и полностью подчинились этической оптике.
Тем более что он сам в предисловии к книге «Чёт-нечет» — наконец-то возвращаемся к ней — признаётся: «Сегодня у меня пропало прежнее литературное всеприятие. В новой книге «Чёт-нечет» я даже имитировать благостность взгляда не стану». Значит, думаешь, – будет о литературе «нашей», правильной, государственно полезной. А если о той, другой — одними словами укоризны и разоблачения. Начинаешь читать, и… ничего подобного.
Захар снова готов писать десятистраничные признания в любви как самому известному современному американскому прозаику Джонатану Франзену, так и не самому известному (а зря) московскому поэту из Тирасполя Ефиму Бершину, и всегда — жадно и самозабвенно. Потому что я вас ввёл в заблуждение и привёл фразу Захара не полностью. Целиком она звучала так: «Сегодня у меня пропало прежнее литературное всеприятие. В новой книге «Чёт-нечет» я даже имитировать благостность взгляда не стану.
...Но я ещё умею взахлёб читать книги и в силах восхищаться чужим талантом».
Эта пятисотстраничная книга эссе и рецензий, иногда — почти песен восхищения чужим талантом. Восторг не только в адрес заслуженных мэтров или даже не так давно проявивших себя писателей-современников, но и молодых дебютантов. И всё — без повторяющейся из раза в раз структуры рассказа, столь часто портящей впечатление от подобных книг. Недавний роман Леонида Юзефовича пересказан полностью, вплоть до последнего абзаца — а сюжет «Немцев» Александра Терехова обозначен одним предложением, аналитика ключевых эпизодов заменяет комплексное восприятие «Петровых в гриппе и вокруг него», а радостная и нервная «Москва майская» Эдуарда Лимонова воспринята через поставленный рядом памфлет «Чего же ты хочешь?» Всеволода Кочетова. На то и авторская эссеистика, за академической претензией на точность (зачастую только претензией) — к филологам.
Живым и упоённым восприятием читателя возможно увидеть в нежнейшем Дмитрии Воденникове – проливающем слёзы об империи русского Босха в главной книге Алексея Сальникова – удивительное сходство с романами Ильфа и Петрова, отметить аппроксимационную иллюзию прозаичности стихов Анны Долгарёвой и эффект присутствия, достигаемый слегка смещённой семантикой в духе Леонида Аронзона в военной поэзии Амира Сабирова.
Но какой бы ни была структура рецензий, отзывов и статей на отвлечённые литературные и культурологические темы (они в книге тоже есть), письмо Захара сохраняет ключевое свойство — принципиальную установку на ясность синтезирующего суждения. Стихи, проза, публицистика и их автор будут рассмотрены в контексте живого единства русской культуры — и, без насилия над художественной природой творчества того или иного писателя, помещены в контекстуальное поле истории литературы, почти в «спортивной» логике табели о рангах.
Захар, правда, таких птичьих слов не произносит, за академической точностью, повторим, — к академикам. Да и не посвящена «Чёт-нечет» проблематике филологии. Она, в конце концов, о книгах. Многих-многих хороших книгах. Об истории и современности. О мужчинах и женщинах. О войне, смерти и победе над смертью. Книгах, ждущих увлечённых, влюблённых в литературу читателей. Много-много влюблённых в литературу читателей.
Владислав Крылов