Окончив после десятилетки автошколу, отслужив в армии, Иван Надеждин Второй работал бульдозеристом на золотом прииске на Колымской трассе.
После школы он с нетерпением ждал призыва в армию, таким образом он мечтал попасть на Материк, чтобы наконец увидеть страну, в которой родился и жил и в то же время как бы жил вне её, за какой-то невидимой границей-чертой, и никто не мог точно сказать, где реально проходит эта граница, за которой начинается Материк.
Но в Магадане его определили в пограничные войска и отправили ещё дальше на север и ещё дальше на восток, куда даже в самые жуткие времена не отправляли “врагов народа”: на погранзаставу на самой северо-восточной оконечности страны; дальше был только остров Ратманова, где он все три года ворочал рычагами гусеничного тягача-вездехода.
* * *
Эта тема озвучена мной в видео, текст ниже:
Ссылка на видео: https://youtu.be/fBTRIFyZU0A
Здесь можно слушать без тормозов и замедления:
https://boosty.to/webrasskaz - Веб Рассказ на Boosty
https://vkvideo.ru/@club910358... - Веб Рассказ на ВК Видео
https://rutube.ru/channel/5471... - Веб Рассказ на RuTube
https://bastyon.com/webrasskaz - Веб Рассказ на Бастионе
https://zen.yandex.ru/id/60c62... - Веб Рассказ Дзен
* * *
Зарабатывал он неплохо - жаловаться было грех. Но всё чаще его охватывало чувство, что огромным стальным бульдозерным ножом он сдирает кожу с живого существа и всё глубже вгрызается в лишь сверху замороженное, словно для обезболивания, тело Земли.
И рано или поздно Земля застонет от боли, заворочается, не в силах больше терпеть, и, словно предсмертные судороги, прокатятся по ней страшные землетрясения или извержения всех вулканов, или, скорее, то и другое одновременно, вызвав страшную волну цунами, сметающую всё на своём пути, и всё закончится новым Всемирным потопом.
Словом, Земля от невозможности больше терпеть издевательства человека над собой, снова, как при прежнем Всемирном потопе, который человек порой вспоминает не как последнее грозное предупреждение ему, а всего лишь как сказку-страшилку, захочет освободиться от него.
Учёные до сих пор не могут раскрыть причину и тем более время землетрясений и извержений вулканов, а Ивану казалось, что всё проще простого: Земля начинает уходить из-под ног человека по причине неуважительного, оскорбительного отношения к ней.
Он заметил, что разрушительные землетрясения происходят, как правило, после всевозможных сгустков человеческой злобы: междоусобных войн, мятежей или, наоборот, в преддверии их, как бы в предупреждение ещё более страшных, чем землетрясения и извержения вулканов, бед, вызванных самим человеком.
Земля всё чаще представлялась Ивану большим, до поры до времени терпящим человеческое надругательство, молчаливо укоряющим живым существом. Как живым увиделся ему океан, когда он впервые увидел его.
Здесь, на Колыме, надругательства над Землёй творились ради золота, странного тяжёлого металла цвета Солнца, сколько-нибудь значимой жизненной необходимости которого в жизни человека Иван не видел.
Богатство любой страны на планете почему-то определялось количеством золотого запаса. Даже в его стране, отгородившейся от остального мира, прежде всего, как утверждалось, чтобы как раз освободиться от всепоглощающей власти золота, Иван чувствовал и чем дальше, тем больше убеждался в том, что во главе всего тайно стояло золото, а не Великая Партия, официально отрицающая власть золота, настолько сильная, что отменила даже Бога.
Ивана поражала жутковатая власть золота над человеком.
Из-за нескольких килограммов, а порой даже сотен граммов этого странного металла перелопачивались - теперь больше машинами, а ещё недавно - только киркой и лопатой - сотнями тысяч заключённых миллионы тонн горной породы или золотоносного песка, срывались целые горы.
Из так называемой пустой породы сооружались уродливые новые горы, на которых уже ничто не росло.
Для того чтобы извлекать золото из Земли, ещё совсем недавно за тысячи километров отсюда были осуждены, чаще всего за несуществующие вины, и сначала везлись поездами в скученных телячьих вагонах, потом перегружались на корабли, а потом пригонялись сюда, на золотые прииски, этапом сотни тысяч людей, жизнь которых, в отличие от добываемого ими золота, ничего не стоила.
Такими этапами прибыли на Колыму его отец и мать.
Кто придумал эту тайную и страшную власть над человеком этого странного, неимоверно тяжёлого металла? Кто определил его всесильным мерилом во взаимоотношениях людей и народов?
Впрочем, Иван, работая на золотом прииске, ни разу в жизни не держал золото в руках, а только иногда видел его проблески под бульдозерным ножом.
Земля как бы специально спрятала золото подальше от человеческого соблазна, рассыпала крошечными крупинками в неимоверно суровом краю, малопригодном для жизни человека. Или в своё время, предвидя маниакальную жажду золота падшего нравственно человека, погрузила некогда цветущий край в вечную мерзлоту по обе стороны пролива, разделяющего два континента, который человек назовёт Беринговым.
Но тайную власть, сделавшую золото мерилом всего, вечная мерзлота и жуткий холод не остановили, наоборот: золото из-за сложности его добывания приобрело ещё большую ценность.
Что же касается их посёлка, ни для кого не было секретом, что мерилом жизни каждого его жителя, независимо от того, на какой ступени социальной лестницы он стоял, по ту или по эту сторону колючей проволоки ещё недавно жил, был этот жёлтый металл.
Мерилом жизни золото было для десятков подобных колымских посёлков, ему они были обязаны своим рождением и смертью, если золото в недрах рано или поздно кончалось.
Иван старался не думать обо всём этом — так легче было жить, но подобные мысли настойчиво лезли в голову.
Иван ненавидел золото.
Иван со школьных лет презирал жён приискового и лагерного начальства уже только за то, что в праздники на официальные торжественные мероприятия они приходили в поселковый клуб, стараясь перещеголять друг друга, увешанные многочисленными золотыми украшениями: носить серебро считалось в их среде не только плохим вкусом, но даже дешёвкой.
Из приближённых к начальству приисковых женщин выделялась Нина Ивановна Синицына, главный бухгалтер прииска, строгая, очень красивая женщина, как предполагал Иван, лет сорока пяти, единственным украшением которой было тоненькое обручальное серебряное колечко.
И если бы не это колечко, можно было подумать, что она не замужем, потому что на все официальные мероприятия и редко в кино она всегда приходила одна, хотя по неписаному поселковому закону нужно было приходить парами. Всегда одну Иван встречал её и на улице.
Но потом кто-то Ивану сказал, что её муж по знаменитой 58-й статье как “враг народа” сидел в этом лагере, она приехала к нему из Москвы, где преподавала в Плехановской экономической академии. Здесь она устроилась счетоводом на прииск.
Уверенная в невиновности мужа, написала письмо Великому Кормчему.
Ивана потом мучил вопрос: дошло ли письмо до Великого Кормчего или всё решили за него?
Только мужа вывезли даже не в Магадан, а в саму Москву на пересуд и вместо десяти прежних лет его приговорили к высшей мере наказания.
Она была вольнонаёмной, после такого поворота дела могла вернуться в Москву, но почему-то осталась. Скорее всего, потому, что знала, что её как жену “врага народа” в Москве ждёт неминуемый арест.
Когда со смертью Великого Кормчего на Колыме немного “потеплело”: она стала сначала главным экономистом, а потом главным бухгалтером, практически, если не считать партийную номенклатуру, третьим лицом в строгой иерархии прииска.
Но по-прежнему со всеми была предельно внимательна и вежлива, и даже с бичами, так называемыми “бывшими интеллигентными человеками”, не нашедшими себя в жизни отбросами колымских лагерей, была не иначе как на “вы”.
Иван себе не мог объяснить чувство, которое он испытывал к этой женщине. Он знал только, что это было не просто уважение к её судьбе. Можно было бы сказать, что он был влюблён в неё, если бы не огромная разница в возрасте. Да если он и был влюблён в неё, то, прежде всего, не столько как в необыкновенно красивую женщину, пусть намного старше него, а в нечто глубинное в ней, до конца ему непонятное, но словно магнитом притягивающее.
При встрече с ней Иван невольно напрягался, ему казалось, что даже краснел, - но, к счастью, на обветренном студёными колымскими ветрами лице это было незаметно, — сдержанно, с лёгким поклоном здоровался; она отвечала ему строгой улыбкой.
Он несколько раз порывался остановиться и спросить: может, нужна какая помощь, в последнее время она была очень бледной, с тёмными кругами под глазами, и практически не посещала мероприятия по поводу даже самых главных государственных праздников, посещать которые было гражданской обязанностью каждого. Иногда Ивану казалось, что она видит его насквозь, и при встрече он тушевался и напрягался ещё больше.
А потом вдруг перестал её встречать.
А вскоре, стоя однажды в очереди за зарплатой, случайно услышал, что на прииске новый главный бухгалтер, который ввёл новые правила процентовки, и они реально уменьшали зарплату.
А потом он потрясённо узнал, что она доживает последние дни в приисковой больнице, куда её как безнадёжную вернули умирать от рака из Магаданской областной.
И тут только он понял, в чём раньше боялся себе признаться: что она для него после смерти матери была самым дорогим в посёлке человеком.
Решение пришло мгновенно.
В приисковом посёлке, у которого даже не было названия (он именовался только числом километров Колымской трассы, которую в простонародье звали Дорогой Смерти), цветочных магазинов не было, но была весна; Иван поднялся на ближайшую сопку и нарвал неярких тундровых цветов.
К его удивлению, она не удивилась его приходу, широко улыбнулась, совсем не так, как улыбалась при встрече на улице. Можно сказать, Иван впервые увидел её настоящую улыбку и ещё раз поразился её красоте, хотя на её изможденном страданиями лице остались лишь одни огромные синие глаза.
Иван не знал, с чего начать; присел на стул, на который она кивком указала.
Она опередила его:
- Спасибо, что пришёл! - и спрятала лицо в цветы.
Потом неожиданно погладила его по голове, дотронулась до его рыжей кудрявой бороды, снова улыбнулась:
- Борода тебе очень идёт, Ваня. Только вот невесты тебе тут нет. Уезжай в Россию. Не держись за родительские могилы, тем более что душой твои родители остались там... Я почему-то знала, что ты придёшь. Спасибо тебе за всё! А теперь иди!.. Да хранит тебя Бог!
- А Он есть? — вырвалось у Ивана.
Она долго молчала...
- Наверное, есть, раз ты пришёл...
Отца своего Иван не помнил. И не мог помнить: отец погиб, бросившись под колёса грузовика, когда ему был лишь год.
О золотой лихорадке по ту сторону Берингова пролива, в бывшей Русской Америке, а теперь - американской Аляске он прочитал в рассказах полюбившегося ему американского писателя Джека Лондона.
В какой-то мере Джеку Лондону Иван обязан был своим характером, в чём-то он заменил ему отца.
Безотцовщина Ивана в колымском суровом посёлке не была исключением. Наоборот, она была почти правилом: без отцов росли многие его друзья и товарищи, потому в этом он не чувствовал своей ущербности. Вроде так и должно было быть.
Более того, морально ему даже легче было жить, чем тем немногим его друзьям, у которых на их улице отцы были. Это были, как правило, бывшие зэки, редкие из редких выжившие в результате естественного и искусственного отбора, отбывшие свой срок от звонка до звонка, а то и с последующим привеском, и теперь не имевшие возможности или уже не желающие выехать на Материк, а также предатели, получившие свои сроки за Великую Отечественную войну: власовцы, полицаи, бандеровцы...
Других, благополучных отцов на их неказистой полубарачной-полуземляночной улице не было.
С благополучными отцами и матерями жили там, в центре посёлка, в добротных жёлтых двухэтажных домах, но это был особый мир: приисковое и лагерное начальство.
И люди для Ивана, как для всех в бывшей Колымской империи, различались не по национальному или общественному статусу, а делились на бывших зэков, с одной стороны, и лагерно-приисковую власть - с другой.
И вроде так и должно было быть, потому что ничего иного Иван с детства не знал. И он не представлял себе жизни без высоких глухих заборов, сверху обязательно опутанных колючей проволокой, - это было даже по-своему красиво: казалось, что без неё у заборов не было какой-то архитектурной завершённости; впрочем, колючая проволока опутывала не только заборы, а всё вокруг.
Он не представлял жизни без возвышающихся над заборами…
...
Вы читали ознакомительный фрагмент статьи. Продолжить чтение можно на нашем сайте, перейдя по ссылке: https://www.razumei.ru/blog/webrasskaz/14886/vyshedshii-iz-burana
Подпишитесь на наш канал 'Мировоззрение Русской цивилизации' в Телеграм