Помните конец 1980-х и начало 1990-х годов? Тесные кухни, наполненные табачным дымом, работающий телевизор с прямыми трансляциями заседаний Съезда народных депутатов, и одна навязчивая идея, которая тогда владела умами жителей всех 15 советских республик: «Надоело содержать других! Стоит нам только обрести самостоятельность, сбросить этот груз, и мы тут же достигнем уровня жизни Франции. Или Швейцарии».
Агитационные материалы с такими лозунгами распространялись огромными тиражами, буквально от берегов Балтики до степей Средней Азии и полей Украины. Расчет казался невероятно простым и убедительным: весь объем произведенного зерна, металла и электроники нужно разделить на численность собственного населения, и тогда результат получается впечатляющим.
С того времени минуло более трех десятилетий. Страсти улеглись, и наступило время для спокойной, объективной оценки. Давайте попробуем, опираясь на факты и цифры, разобраться: кому из бывших союзных республик удалось на фундаменте внезапно обретенного суверенитета возвести по-настоящему успешную и независимую экономику?
Честно говоря, экономических чудес в чистом виде не случается. Особенно когда приоритет отдается политическим амбициям в ущерб развитию собственных производств и сохранению научно-технических кадров.
Как «витрина социализма» превратилась в периферию (на примере Балтии).
Посмотрим на регион, который в те годы считался образцом для подражания. Прибалтийские республики вступили в эпоху независимости, имея колоссальные стартовые преимущества: современные порты, развитую транспортную сеть и предприятия высокого технологического уровня. Достаточно вспомнить легендарные радиоприемники Рижского завода VEF или микроавтобусы РАФ, которые были мечтой каждого советского автомобилиста.
Казалось бы, с таким наследием прямая дорога в ряды быстрорастущих азиатских «тигров», только балтийских. Но интеграция в экономическое пространство Европы потребовала от новых государств определенной платы.
Оказалось, что Европейскому Союзу не нужны конкуренты. Ему не требовалась сильная электронная промышленность Латвии или развитое машиностроение Литвы - на рынке уже доминировали Siemens, Volkswagen и другие гиганты. В результате произошел парадоксальный процесс, о котором умалчивают в большинстве учебников: страны Европы фактически стимулировали Прибалтику финансово, чтобы та свернула свои высокотехнологичные производства и согласилась на роль потребителя, а не производителя.
Вступая в Евросоюз, прибалтийские республики согласились на условия, продиктованные Брюсселем. В рамках квот ЕС под нож пошли рыболовецкие суда. Их отправили на металлолом, а высокорентабельные сахарные заводы один за другим прекратили работу. Европейские фонды выделяли компенсации за ликвидацию мощностей и сокращение производства. В сухом остатке сегодня мы видим вполне приличные показатели ВВП на душу населения, но эта статистика во многом держится на субсидиях из единого европейского бюджета. Между тем реальный производственный сектор исчез, а значительная часть трудоспособного населения предпочла уехать на заработки в Ирландию, Норвегию или Великобританию, соглашаясь на вакансии в сфере обслуживания и сезонный труд. Можно ли назвать это экономическим чудом? Это скорее напоминает жизнь на обеспечении у более успешного родственника.
А теперь переместим взгляд на юг, в Среднюю Азию. Здесь развитие событий напоминало затяжную техногенную драму с элементами внезапного прозрения.
Советский Союз оставил после себя сложнейшую инфраструктуру, где все элементы были связаны неразрывно. Энергосистема Средней Азии стала блестящим примером инженерной мысли, работавшей как единый механизм. Талая вода с гор Таджикистана и Киргизии в летний период уходила на орошение хлопковых полей Узбекистана и пастбищ Казахстана. Зимой, когда потребность соседей в воде снижалась, туркменский газ и уголь из Казахстана шли на обогрев тех же Таджикистана и Киргизии. Баланс был выверен до тонны и до киловатта.
С обретением независимости логика уступила место амбициям. Границы превратились в барьеры, споры за каждый кубометр воды стали нормой, и практически одновременно начался исход русскоязычных инженеров, энергетиков, гидротехников. Именно те люди, которые проектировали и обслуживали эти системы, оказались невостребованными в новой реальности и массово покинули регион.
Результат не заставил себя долго ждать. Энергосистема, работавшая десятилетиями без сбоев, начала сдавать. Зимние блэкауты, когда без света и тепла остаются не отдельные дома, а целые города, стали привычной реальностью. Водохранилища, где баланс стока регулировался межреспубликанскими соглашениями, начали мелеть или, наоборот, подтапливать территории. Выяснилась горькая истина: перевести техническую документацию на национальный язык - задача выполнимая, а вот заставить реки течь вспять или отменить законы термодинамики ради политической независимости оказалось невозможно.
На этом фоне выделяется Казахстан, чье положение точно уникально. Благодаря колоссальным запасам углеводородов и цветных металлов ему удалось привлечь крупнейшие транснациональные корпорации, которые и обеспечили приток инвестиций. Остальные же государства региона, потеряв значительную часть технической элиты, незаметно для себя превратились в доноров рабочей силы. Трудовые мигранты, работающие на стройках и в сфере услуг в России, стали главным источником валютных поступлений, во многом заменяющим отсутствующую собственную промышленность.
Самый показательный урок, пожалуй, преподнесла та республика, которой изначально досталось наибольшее наследство. Уникальные черноземы, выход к теплому морю, гигантские промышленные комплексы, доставшиеся от СССР. Авиационный завод имени Антонова, выпускавший лучшие в мире транспортники. Ракетно-космическое предприятие «Южмаш», бывшее гордостью оборонки. Судостроительные верфи в Николаеве, где собирали авианосцы. Казалось, есть все условия для процветания.
В 1991 году в Киеве можно было встретить агитационные материалы, где всерьез проводились параллели между объемами производства металла и угля в республике и аналогичными показателями Франции или Западной Германии. Смысл был прост и очень соблазнителен: мы уже сейчас превосходим развитые европейские страны, а без «центра» заживем еще лучше.
Тогдашние реалии, в принципе, быстро внесли коррективы. Один из экономистов, работавших в те годы, заметил важную вещь: сравнивать запасы равносильно тому, что оценивать здоровье человека по количеству продуктов в холодильнике, забывая о кровеносной системе, которая должна эти продукты по органам разнести.
Практика показала, что для выпуска даже одного самолета требовалась кооперация с десятками предприятий, разбросанных по разным регионам бывшего Союза. Как только административные границы превратились в государственные и производственные связи разорвались, заводы-гиганты встали. В 1990-е наблюдалась печальная картина: уникальное оборудование распиливали на металл, высокоточные станки уходили за копейки, а вчерашние инженеры и конструкторы осваивали торговлю на рынках, продавая одежду и ширпотреб.
Вместо ожидаемого экономического бума и новых космических программ страна столкнулась с быстрой деиндустриализацией. Государство, создававшее крупнейшие транспортные самолеты мира, переориентировалось на экспорт сырья. Оставшийся после распада промышленный потенциал во многом был растерян, а на передний план якобы вышли политические процессы.
Каков итог?
В начале 1990-х, когда на постсоветском пространстве шел активный пересмотр прошлого, демонтаж памятников и отказ от всего, что напоминало о едином государстве, многие верили, что именно так сбрасываются оковы, мешавшие богатой и свободной жизни.
На самом же деле вместе с идеологическим наследием оказались потеряны целые инженерные школы, технологическая документация, направления станкостроения и прикладной науки. Видимо, было не столь очевидно, что одного патриотизма и увлечения историей для экономического роста на деле крайне мало. Чтобы запускать спутники, строить электростанции и обеспечивать бесперебойную работу промышленности, нужны не массовые мероприятия, а кропотливый труд специалистов, технологическая дисциплина и сохранение кооперационных связей.
В сухом остатке: те, кто грезил статусом «второй Франции» или маленькой Швейцарии, сегодня представляют собой либо сырьевые экономики, либо регионы, существующие во многом за счет внешней поддержки и сталкивающиеся с серьезными демографическими вызовами.
Я более чем уверен, многие из читателей застали те самые девяностые и помнят настроения того времени. Как вы тогда относились к идее, что разделившись, республики заживут лучше? И какие закрытия производств вам удалось увидеть воочию?
Спасибо, что дочитали до конца! Если хотите быть в курсе всего, что происходит рядом — подписывайтесь на канал. Спасибо.