Я проснулась в пять утра. Не от того, что захотелось в туалет — хотя это тоже, куда ж без этого на девятом месяце, — а от того, что мне приснился он. Приснилось, как мы выбираем коляску. Дурацкий, наивный, счастливый сон. Он держит меня за руку, а я тыкаю пальцем в розовую люльку и говорю: «Хочу как у принцессы». А он смеется и целует меня в макушку.
Просыпаюсь — в ушах еще стоит его смех. Открываю глаза. В комнате темно, за окном серо, сбоку гремит батарея, а с той стороны кровати, где он спал два года, — пустота. И подушка даже не помята. Я ее уже неделю не трогаю, потому что если дотронусь — разревусь.
Я полежала еще минут двадцать. Смотрела в потолок и считала трещины. Их три. Две маленькие и одна длинная, змеей. Раньше я просила его заделать, он говорил: «Да потом, потом». Теперь вот змея так и осталась. Как напоминание.
Ребенок внутри зашевелился. Сначала легонько, будто проверяет, проснулась ли мать. А потом как даст ногой под ребра! Я аж охнула.
— Тише ты, — шепчу, гладя живот. — Дай маме в себя прийти.
Он не унимается. Толкается, крутится. Видно, как под кожей ходит волна. Я смотрю на это и думаю: как вообще можно было сказать, что это не его ребенок? Когда вот оно, живое, толкается, требует внимания, похожее на него как две капли воды? У него даже икота такая же, как у папаши была — мелкая, частая.
Вставать не хотелось. Но надо. Во-первых, кошка орет под дверью — кормить просит. Во-вторых, врач сказала двигаться, чтобы стимулировать роды. А в-третьих, если я еще полчаса пролежу и буду вспоминать, как он уходил, я просто сойду с ума.
Я с трудом села. Тело стало чужим: огромным, неповоротливым, тяжелым. Ноги отекли, пальцы на руках распухли, обручальное кольцо, которое он дарил (обещал надеть настоящее, когда распишемся, но так и не надел), я сняла уже давно — врезалось в кожу.
Пошла на кухню. Кошка Марта вьется под ногами, того гляди уронит. Я открываю холодильник и просто стою, смотрю внутрь. Там пусто. Совсем. Пакет молока с прокисшим носом, два яйца, кусок засохшего сыра, который уже плесенью пошел, и банка маринованных огурцов. Огурцы я открыла еще при нем. Мы тогда поругались из-за ерунды, я хотела огурцов, а он сказал, что я обленилась и сама сходить в магазин не могу. Я психанула, открыла банку и съела три штуки прямо над раковиной. Он тогда посмотрел на меня с таким презрением...
— Смотреть противно, — сказал. И ушел в комнату.
Это было за два дня до того, как он свалил окончательно.
Закрываю холодильник. Идти в магазин нет сил. Надо хотя бы зубы почистить. Иду в ванную, смотрю в зеркало. Оттуда на меня смотрит чужая тетка: опухшая, с кругами под глазами, с тусклыми волосами, собранными в пучок, из которого торчат во все стороны пряди. На мне его футболка. Зеленая, с дурацкой надписью «I'm the boss». Он в ней спал первые два года. А теперь она пахнет только мной и стиральным порошком.
Я чищу зубы и смотрю на свою зубную щетку. Рядом, в стаканчике, стоит его. Синяя, аккуратная. Он ее не забрал. Представляете? Он собрал вещи, забрал ноутбук, зарядку, даже старую бритву прихватил, а зубную щетку оставил. Как будто хотел сказать: «Я вернусь, не ссы». Или просто забыл. Или ему было настолько плевать, что он даже не подумал, что зубные щетки тоже надо забирать.
Я выплевываю пасту, долго полощу рот. Потом беру его щетку и выбрасываю в мусорное ведро.
— Все, — говорю я вслух. — Не вернешься. Не надейся.
Надо рассказать, как это было. Потому что без этого не понять всего абсурда.
Две недели назад. Воскресенье. Я сидела на диване, смотрела какой-то сериал и гладила детские распашонки. Маленькие, смешные, с зайчиками. Я их купила, когда мы еще были вместе. Он тогда сказал: «С ума сошла? Рано еще!» А я хотела, чтобы все было готово. Чтобы малыш приехал домой, а тут уже его вещи, его кроватка, его мир.
Он пришел с работы злой. Это я поняла сразу, как только услышала, как хлопнула дверь. Не просто закрылась, а именно хлопнула — с размаху, так, что картины на стенах дрогнули.
— Ты чего? — спросила я, откладывая распашонку.
Он не ответил. Прошел на кухню, я слышала, как открывается холодильник, как гремит кастрюля. Потом тишина.
Я с трудом встала (в тот день живот особенно тянул) и пошла к нему. Он стоял у окна и пил пиво прямо из горла. Запрещенное вообще-то дело — он пил только по пятницам из бокалов. А тут из горла, в воскресенье.
— Что случилось? — повторила я, подходя ближе.
Он обернулся. Посмотрел на меня так... холодно. Как на чужую.
— Я ухожу, — сказал он.
Я засмеялась. Честно. Потому что это было настолько нелепо, что иначе было нельзя.
— Куда? В магазин? Так возьми хлеба, у нас кончился.
— Совсем ухожу, — перебил он. — К ней.
Я перестала смеяться.
Пауза была длинной, как вся моя беременность.
— К кому — к ней? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— К Лене. К бывшей.
Я тогда еще держалась. Спросила спокойно, даже голос не дрогнул:
— С чего вдруг?
Он допил пиво, поставил бутылку на подоконник и сказал фразу, которую я буду помнить до конца жизни:
— Потому что ребенок не мой. И я не собираюсь растить чужого ублюдка.
У меня подкосились ноги. Я схватилась за стол, чтобы не упасть.
— Ты с ума сошел? — прошептала я. — Ты же знаешь, что кроме тебя у меня никого не было! Ты — первый и единственный!
Он скривился:
— Ага, рассказывай. Слишком быстро ты забеременела. Слишком легко. Я тут подумал, прикинул сроки... Не сходится.
— Что не сходится? — заорала я. — У меня цикл нерегулярный, я тебе говорила! Врач говорил! Мы к врачу вместе ходили, ты слышал!
— Врачи все врут, — отрезал он. — За деньги любое скажут.
Я тогда заплакала. Разревелась, как дура, слюни, сопли, слезы в три ручья.
— Пожалуйста, не надо, — всхлипывала я. — У нас ребенок, ипотека, мы семья!
— Нет, — сказал он жестко. — Семьи не было. Я с Леной понял, чего хочу на самом деле.
И пошел в спальню собирать вещи. Я за ним, как привязанная. Хватаю его за руку, мешаю складывать джинсы в сумку.
— Не смей! — кричу. — Не смей уходить, когда я на девятом месяце!
Он оттолкнул меня. Сильно. Я ударилась спиной о косяк и замерла. Не больно, скорее обидно. Он меня никогда не трогал.
— Руки распускать начал? — спросила я тихо.
— Отстань, — буркнул он. Застегнул сумку, перекинул через плечо. — Ипотеку плати сама. Квартиру на тебя оформлю, мне ничего не надо. Ребенок не мой — мне и не надо.
— А если твой? — крикнула я ему в спину, когда он уже выходил в коридор. — Если родится и будет на тебя похож?
Он остановился. Обернулся. И посмотрел на мой живот с таким выражением... как на пустое место.
— Не похож, — сказал. — Я все решил.
И ушел. А я осталась стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь. Минуту, две, пять. Потом сползла по стене на пол и просидела там, наверное, час. Кошка Марта пришла, терлась об меня, мурлыкала, а я сидела и смотрела в одну точку.
Потом встала, пошла на кухню и выпила валерьянки. Целый пузырек. Ничего не случилось, просто валерьянка. Но ночь я не спала — думала.
Эти две недели были адом. Я не выходила из дома, потому что боялась встретить кого-то знакомого. Мне казалось, все знают, все смотрят и шепчутся: «Вон та, которую бросили беременную». Я заказывала продукты через доставку, платила картой, у которой вот-вот кончатся деньги.
Ипотека. 25 тысяч в месяц. Еще 20 тысяч — коммуналка и кредит за машину, которую он тоже оставил, но машина мне без него не нужна — я за руль с пузом не сажусь. А продать не могу, потому что документы у него. Позвонила, попросила привезти документы. Он сказал: «Занят», и сбросил.
Звонила его маме. Думала, может, повлияет. Она сказала: «Мой сын плохого не посоветует. Значит, есть причины. Ты разберись в себе, дочка». И тоже трубку повесила.
Подруги? Одна сказала: «Я же говорила, он козел». Вторая: «Держись, все будет хорошо». Третья вообще не ответила. Я поняла, что в такие моменты ты остаешься один на один со своим пузом и своими мыслями.
Я перестала есть. Не потому что худела — потому что готовить на одну себя было тошно. Открывала холодильник, смотрела на еду и вспоминала, как он любил мои макароны по-флотски. Как сидел, уплетал за обе щеки, говорил: «Лучше, чем у мамы». Врал, наверное. Но было приятно.
Ночью я разговаривала с животом.
— Слышь, мелкий, — шептала я. — Ты там как? Не заскучал без папки? А ничего, мы и без него справимся. У нас бабушка есть, правда, она в другом городе, но приедет. Наверное. Я еще не говорила ей. Боюсь, у нее сердце.
Ребенок толкался в ответ. Я представляла, что он меня понимает и соглашается.
Сегодня утром, после того как я почистила зубы и выбросила его щетку, я снова залезла в телефон. Просто чтобы убить время. Листала ленту, смотрела на чужие счастливые лица: кто-то жарит шашлыки, кто-то на море, кто-то купил новую машину. Все живут, радуются. А я сижу в пустой квартире, с пузом, без денег и без будущего.
И тут — лента рекомендаций. Стоя у меня от Марины. Марина — это наша общая знакомая. Она работает в кафе недалеко от его работы. Иногда они пересекались, пили кофе вместе. Я ее не очень любила — казалась она мне какой-то... скользкой. Но в друзьях у меня была, удалять не стала.
Я открываю ее сторис. Сначала идет обычная ерунда: кофе, потом ноги в туфлях, потом кот. А потом — фото из ресторана. Красивая сервировка, шарики, надпись «ГОРЬКО!» на стене из шаров. Я пролистываю дальше — и сердце останавливается.
Он. Сидит за столом, в белой рубашке, с бабочкой. Бабочка в горошек — я ее покупала ему на выпускной, когда мы еще учились. Он тогда сказал: «Ты моя муза». А теперь в этой бабочке он сидит рядом с ней. С Леной. Бывшей.
На ней белое платье. Не фатальное, скромное, но белое. Она сидит, положив голову ему на плечо, и улыбается. А он обнимает ее за талию и смотрит в камеру с таким выражением, будто выиграл в лотерею.
Подпись под фото: «Свершилось! Наши голубки наконец-то узаконили отношения! Поздравляем, молодожены!»
Я смотрю на дату. Сегодня. Прямо сейчас, пока я сижу в его футболке и жую корм, они там режут торт, пьют шампанское и целуются под крики «Горько!».
Я увеличиваю фото. Руки трясутся. На заднем плане вижу свадебный торт — три яруса, с голубями. И рядом с ним стоит... детский стульчик? Присматриваюсь. Нет, показалось. Просто декор.
Выдыхаю. Но легче не становится.
— Ну как так? — шепчу я вслух. — Как можно было за две недели собраться и жениться? Мы с тобой два года встречались, полгода жили вместе, ребенка ждали — а ты даже предложения не сделал. Говорил: «Вот родишь, тогда и распишемся, сразу и в ЗАГС, и с ребенком на руках красиво будет». А с ней — сразу. Без ребенка. Просто так.
Ребенок внутри взбрыкнул. Сильно, больно. Я охнула и схватилась за живот.
— Тише, маленький, тише. Это я не на тебя злюсь. Я на папу твоего злюсь. На козла. На предателя.
Встаю, подхожу к окну. За окном серо, моросит дождь. На подоконнике стоит кактус. Мы его вместе покупали. Он сказал: «Кактусы живучие, как наши отношения». Ирония.
Я смотрю на кактус и говорю ему:
— Ну что, кактус, и ты тут один остался. Как и я.
В этот момент телефон начинает вибрировать. Я смотрю на экран — «Риэлтор Елена». Мы выставили квартиру на продажу неделю назад. Я думала, что это займет месяцы, но цены сейчас низкие, а квартира наша в хорошем районе.
— Алло? — говорю я, и голос мой звучит глухо, будто из бочки.
— Здравствуйте! Елена вас беспокоит, агентство «Новый дом». Я по поводу вашей квартиры. У нас есть потенциальные покупатели, очень заинтересовались. Можно ли подъехать на просмотр сегодня вечером, часов в шесть?
Я смотрю на часы. Половина десятого утра. До шести — целая вечность.
— Сегодня? — переспрашиваю я. — А нельзя завтра?
— Понимаете, они очень хотят именно сегодня. У них завтра отъезд, они из другого города. Очень удобный вариант, хорошая семья, с детьми. Им нужна именно ваша планировка.
Семья с детьми. У них будут дети. А у меня будет одна пустая квартира, которую я продам, чтобы закрыть ипотеку, и поеду к маме в другой город. Если она, конечно, примет.
— Хорошо, — говорю я. — Приезжайте в шесть. Я дома.
— Отлично! До встречи!
Кладу трубку и снова смотрю на фото. Он там пьет, ест, веселится. А я тут буду чужим людям квартиру показывать. Беременная, одна, в дурацкой футболке.
И тут меня пробивает на смех. Сначала тихий, потом громче, потом я уже хохочу в голос, держась за живот, чтобы не разбудить ребенка слишком сильно.
— Ты представляешь? — говорю я пузу. — Приходят люди квартиру смотреть. Открываю я — вся такая красивая, в футболке с жирафом, с пузом до носа. А у меня на заднем плане в телефоне — свадьба моего бывшего. И тут у меня начинаются схватки. И я прямо при них рожаю. И говорю: «Извините, квартира ваша, но сначала примите роды!» Ха-ха-ха!
Смех переходит в истерику, истерика — в слезы. Я реву, сидя на полу, и не могу остановиться. Ребенок пинается, кошка мяукает, за стеной соседи сверлят. А я сижу и реву.
Потом проходит. Я умываюсь холодной водой, смотрю на себя в зеркало. Красные глаза, распухший нос. Красавица.
— Так, — говорю я себе. — Соберись, тряпка. До шести три часа. У тебя есть время привести себя в порядок и сделать так, чтобы квартира выглядела прилично.
Я начинаю убираться. Пылесос тяжелый, таскать его с пузом — еще то удовольствие. Но надо. Протираю пыль, мою полы на кухне. Везде лежат его вещи, которые я так и не убрала. Носки под кроватью, журнал с его закладкой на столике, зарядка от телефона в розетке.
Я собираю все это в пакет. Носки — в мусор, журнал — туда же, зарядку оставлю — вдруг моя сломается. Потом думаю: на фиг мне его зарядка? И ее выбрасываю.
Залезаю в шкаф, чтобы достать чистое постельное (гостям же показывать спальню), и натыкаюсь на коробку. В ней — наши фотографии. Распечатанные, настоящие, с самого начала. Я сажусь на пол, открываю.
Вот мы в парке, он обнимает меня, я смеюсь. Вот на дне рождения у друзей, он пьяный, целует меня в щеку. Вот мы на море, я в купальнике, еще плоская, без живота. Он загорелый, веселый, смотрит на меня с любовью.
Где та любовь? Куда она делась?
Я закрываю коробку. Плакать больше нет сил. Просто сижу и смотрю в стену.
Потом встаю, убираю коробку на место, застилаю постель. Надо жить дальше.
Время близится к шести. Я приняла душ, надела нормальное платье — не праздничное, но чистое, не растянутое. Расчесалась. Даже немного подкрасила глаза, чтобы не выглядеть совсем уж убитой горем.
Стою перед зеркалом, смотрю на себя. Живот выпирает, платье обтягивает. Видно, что я скоро рожу. Ну и пусть. Я не стыжусь. Это мой ребенок. Мой. Ничей больше.
Вспоминаю его слова: «Это не мой ребенок». Смотрю на свое отражение и представляю, как через неделю, через две, через месяц я буду смотреть на малыша. И если он будет похож на него — что тогда? Я буду ненавидеть ребенка за это сходство? Или наоборот — радоваться, что хоть что-то от него осталось?
Не знаю. Сейчас не знаю ничего.
Звонок в дверь. Я вздрагиваю, смотрю на часы — ровно шесть. Идут.
Открываю. На пороге стоит женщина лет сорока, с прической, в деловом костюме, и мужчина с блокнотом — видимо, фотограф или помощник.
— Здравствуйте! Мы по поводу квартиры. Ой, — она смотрит на мой живот и слегка теряется. — А вы... извините, мы не вовремя? Может, вам тяжело?
— Нет-нет, проходите, — улыбаюсь я. — Все нормально. Я на девятом месяце, но хожу пока. Заходите, я все покажу.
Они проходят. Я начинаю экскурсию: прихожая, кухня-гостиная, спальня, детская. Детская — самая больная тема. Там пока ничего нет, только старый диван и коробки с моими вещами. Но я говорю бодро:
— Здесь хорошая детская комната. Светлая, окна на юг. Идеально для ребенка.
Женщина оживляется:
— А у вас самой детская где будет? Или вы продаете, потому что...
— Продаю, — перебиваю я. — Жизненные обстоятельства.
Она понимающе кивает.
Пока они ходят, заглядывают в шкафы, измеряют стены, я стою у окна на кухне и смотрю во двор. Там дети играют в песочнице, мамы сидят на лавочках. Обычная жизнь. Счастливая.
И тут в животе что-то происходит. Не боль, а напряжение. Каменеет низ живота. Я замираю, прислушиваюсь. Проходит. Тренировочное, наверное. Или нет?
Покупатели уходят довольные. Говорят, подумают, позвонят. Я закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной и выдыхаю. Кажется, справилась.
Иду на кухню, наливаю воды. Телефон снова вибрирует — сообщение в вотсапе. Открываю. Это Марина прислала личное сообщение.
Марина: «Привет! Ты видела сторис? Я случайно там была, подруга позвала. Он там с Леной, они расписались. Ты как? Держишься?»
Я смотрю на экран. Держусь ли я? А что мне еще остается?
Печатаю ответ: «Привет. Видела. Я в порядке. Рада за них».
Вру. Конечно, вру. Но что я ей напишу? Что я сижу одна, с пузом, без денег, и скоро рожать? Что он бросил меня на девятом месяце ради бывшей? Это не для чужих ушей.
Марина: «Крепись! Ты сильная! Если что — обращайся».
Я убираю телефон. Смотрю в окно. Уже темнеет, зажигаются фонари. Где-то там, в другом конце города, он празднует свадьбу. А здесь — я и мой будущий ребенок.
Сажусь на диван, глажу живот и говорю тихо:
— Ну что, мелкий. Похоже, мы теперь только вдвоем. Ты, я, кошка и кактус. Ипотека скоро закроется, квартиру продадим, уедем к бабушке. А там видно будет. Главное, чтобы ты родился здоровым. А остальное... остальное как-нибудь.
Ребенок толкается в ответ. Сильно, требовательно. Будто говорит: «Не дрейфь, мать. Прорвемся».
И я улыбаюсь. Впервые за две недели.
Ночью я не сплю. Лежу, смотрю в потолок, считаю трещины. Змея на месте. Он ее так и не заделал.
Думаю о нем. О том, как мы познакомились. В институте, на паре по философии. Он сидел сзади, дергал меня за волосы, я оборачивалась и злилась. Потом он позвал меня в кино, я согласилась. Потом мы стали встречаться. Потом жить вместе. Потом я забеременела.
Я думала, это навсегда. Глупая.
Помню, как сказала ему про беременность. Он сначала испугался, потом обрадовался. Обнял меня, сказал: «Мы справимся. Я буду лучшим отцом». Ипотеку взяли, квартиру выбрали, ремонт сделали. Все вместе. Все хорошо было.
А потом появилась она. Бывшая. Сначала просто «привет, как дела» в соцсетях, потом «случайно встретились в кафе», потом «она просит помочь, у нее проблемы». Я не ревновала, дура. Думала, раз бывшая — значит, прошлое. А оно, оказывается, стало настоящим.
Закрываю глаза. В ушах его голос: «Это не мой ребенок». Как он мог? Как можно было так легко перечеркнуть два года, ребенка, общую квартиру, общее будущее?
Может, он прав? Может, я что-то сделала не так? Может, мало любила, мало заботилась, мало уделяла времени? Но я же работала, готовила, убирала, старалась быть хорошей. А он... он просто ушел.
Слезы текут по щекам. Я их не вытираю. Пусть.
Ребенок шевелится, будто успокаивает. Я кладу руку на живот и чувствую, как он толкается в ладонь. Маленький, живой, мой.
— Прости, малыш, — шепчу я. — Что у тебя такой папа. Но ничего, мы справимся. Я обещаю.
Просыпаюсь от того, что солнце светит в глаза. Впервые за долгое время. Встаю, иду на кухню. Кошка уже орет, требует еды. Я открываю холодильник — пусто. Надо идти в магазин.
Одеваюсь, беру сумку, выхожу. В подъезде встречаю соседку снизу, бабу Нину. Она смотрит на меня, качает головой:
— Отощала ты, дочка. Совсем не ешь? А скоро рожать, силы нужны.
— Я в магазин иду, баб Нин, — улыбаюсь я. — Куплю чего-нибудь.
— Давай я схожу, — предлагает она. — Тебе тяжело.
— Нет, спасибо. Сама. Надо двигаться.
Иду до магазина медленно, останавливаясь каждые пять минут. Живот тянет, спина болит. Но на душе почему-то легко. Странно, да? Должно быть тяжело, а мне легко. Будто груз с плеч свалился. Будто я наконец-то поняла: это не конец, это начало.
Набираю продукты: молоко, хлеб, сыр, фрукты, йогурты. Для себя и для малыша. Еще кошачий корм Марте. Стою на кассе, расплачиваюсь картой. Денег осталось тысяч десять до зарплаты. Но зарплаты не будет — я в декрете. Надо срочно продавать квартиру.
Выхожу из магазина, сажусь на лавочку. Рядом молодые мамы с колясками. Смотрят на меня, улыбаются. Одна говорит:
— Скоро родите? Поздравляю! Мальчик или девочка?
— Не знаю еще, — отвечаю. — Сюрприз.
— Ой, как здорово! — улыбается она. — А муж где?
Я смотрю на нее, на ее счастливое лицо, на коляску, на мужа, который стоит рядом и держит пакеты. И говорю:
— А нет мужа. Сама справлюсь.
Она смущается, извиняется. А я улыбаюсь. Потому что это правда. Сама. И справлюсь.
Иду домой. Несу пакеты, отдыхаю на каждой лавочке. В голове крутится мысль: «А ведь это только начало. Дальше будет сложнее. Но интереснее. Я увижу своего ребенка, возьму его на руки, и все плохое забудется».
Захожу в подъезд. Лифт так и не починили. Лезу на пятый этаж пешком, пыхчу, останавливаюсь. На третьем этаже чувствую резкий толчок внизу живота. Замираю. Жду. Проходит.
— Только не сейчас, — шепчу я. — Дай дойти до квартиры.
Дохожу. Открываю дверь, заношу пакеты на кухню, сажусь на стул. Смотрю на телефон. Там новое уведомление. Марина прислала еще фото со свадьбы. Они режут торт. Он улыбается. Она рядом.
Я смотрю на это фото и... ничего не чувствую. Совсем. Ни боли, ни обиды, ни злости. Пустота.
— Значит, отпустило, — говорю я вслух.
Кошка трется об ноги. Ребенок пинается. Я глажу живот и улыбаюсь.
За окном весна. Солнце, птицы, облака. Жизнь продолжается.
А он... А что он? Он просто был. Теперь его нет. И это, наверное, к лучшему.
— Ну что, мелкий, — говорю я. — Будем жить?
Ребенок толкается в ответ. Сильно, радостно. Соглашается.