У Нонны Мордюковой был редкий и почти исчезнувший сегодня дар говорить то, что думает, ещё до того, как успеет посчитать последствия. В её случае это было не позой, не продуманным имиджем женщины с характером и не игрой в народную прямоту. Это была сама конструкция личности. Она не умела жить в полтона. Если восхищалась то с огнём. Если любила до боли. Если презирала так, что искры летели через всю съёмочную площадку.
Поэтому вокруг неё всегда было много не только славы, но и напряжения. Мордюкова не вписывалась в комфортную систему советской кинематографической вежливости, где многое решалось полунамёком, связями, мягкими формулировками и терпеливой дипломатией.
Она была из другого теста: казачья кость, сильный голос, тяжёлая энергетика, абсолютная неспособность лебезить перед именами. Именно поэтому конфликты с ней никогда не были просто производственными недоразумениями. Они всегда превращались в столкновение характеров.
Мордюкова не умела быть удобной.
И в этом была и её сила, и её вечная беда.
Быстрицкая: самая старая рана, которую она так и не отпустила
Из всех её обид, кажется, именно история с Тихим Доном засела в ней глубже других. Это была не просто упущенная роль - это была роль, которую Мордюкова считала своей по праву происхождения, темперамента и самой природы.
Она была донской казачкой не по костюму и не по выученной пластике, а по внутреннему строю. И когда Сергей Герасимов начал работу над фильмом, Мордюкова, по воспоминаниям близких, была почти уверена, что Аксинью должна сыграть именно она. В семейных и журналистских пересказах эта боль потом звучала очень отчётливо.
Но роль досталась Элине Быстрицкой. По одной из распространённых версий, за неё решительно высказался сам Михаил Шолохов. История стала для Мордюковой почти личным унижением. Позже в прессе не раз пересказывали её горькую фразу, брошенную Быстрицкой при встрече:
У, проклятая, сыграла всё-таки.
Но здесь важно понять главное: она злилась не только на Быстрицкую. Она злилась на сам факт того, что её настоящую, корневую, плотскую обошли. Для Мордюковой это был спор не о распределении ролей, а о правде типа.
В её представлении Аксинья должна была быть не просто красивой женщиной на экране, а силой земли, взглядом, в котором уже есть и любовь, и беда, и непокорность. И именно поэтому обида на Быстрицкую тянулась так долго: та победила не просто в кастинге, а в символическом поединке за право считаться «настоящей».
Гайдай: когда великая актриса отказалась быть просто функцией в комедии
Конфликт с Леонидом Гайдаем был совсем другой природы. Там не было старой раны, ревности или ощущения украденной судьбы. Там был спор о профессии.
В Бриллиантовой руке Мордюкова играла управдома Варвару Сергеевну Плю роль по сценарию яркую, но всё же вспомогательную, чисто комедийную. Гайдай видел в ней гротескную сатиру, почти карикатурную силу. А Мордюкова, как это с ней часто бывало, не могла играть только схему. Даже в комедии ей нужен был характер, плоть, человеческий нерв.
Именно здесь, судя по многочисленным пересказам, и случился их резкий спор. В воспоминаниях о Мордюковой потом ходила её почти хулиганская фраза, брошенная Гайдаю: мол, как режиссёр он «ноль, ему не кино снимать, а в цирке работать.
Эта реплика давно стала частью фольклора вокруг актрисы, хотя документально важнее другое: после «Бриллиантовой руки» Гайдай действительно почти десять лет не звал её в свои картины и вернулся к сотрудничеству только в Инкогнито из Петербурга.
В этом эпизоде особенно ясно видно, почему Мордюкову так трудно было строить. Она не умела исполнять роль как техническое задание. Даже самый короткий выход в кадр она воспринимала как человеческую судьбу. А режиссёры, особенно точные жанровые режиссёры вроде Гайдая, этого не всегда терпят.
Им нужна управляемость, чувство меры, попадание в заданный ритм. Мордюкова же всегда тянула образ на свою глубину. Там, где требовалась смешная управдомша, она искала женщину с железным стержнем, привычкой командовать и почти драматическим одиночеством. Для актрисы это достоинство. Для режиссёра иногда кошмар.
Мордюкова не играла типаж.
Она всегда тащила в кадр живого человека даже тогда, когда её просили быть только маской.
Михалков: конфликт, в котором было больше страсти, чем ненависти
Самым громким и самым сложным был её конфликт с Никитой Михалковым на «Родне». И сложным он был именно потому, что там всё смешалось: раздражение, восхищение, усталость, профессиональное сопротивление и почти болезненное притяжение. В воспоминаниях о Мордюковой не раз звучала странная, но очень живая деталь: она могла одновременно ругать Михалкова последними словами и быть им очарована. В АиФ даже приводили её признание: «Влюбилась я в Никитку! У меня аж ноги подкашиваются.
Но на площадке Михалков был для неё не «Никитка», а режиссёр, который требовал, дожал, перетаскивал интонации, бесконечно искал нужный рисунок сцены. А Мордюкова терпеть не могла, когда её, как ей казалось, мучили не ради результата, а ради власти над артистом. В пересказах этой истории фигурирует её выкрик «Сволочь!» и даже физическая вспышка — удар в грудь и пинок по колену, после чего она в ярости ушла. Насколько буквально именно так всё и было, сегодня уже не проверить, но сам факт тяжёлого столкновения между ними в актёрской среде давно стал почти легендой.
И всё же именно здесь виден парадокс Мордюковой. Она могла взорваться, ними словами — но если чувствовала настоящий масштаб, то возвращалась. Не потому что смирялась. А потому что понимала: перед ней не пустой самодур, а человек, который тоже идёт до конца. Возможно, именно поэтому история с Михалковым пережила скандал и осталась в её жизни не как «война», а как одно из самых сильных творческих столкновений.
Почему её боялись и почему до сих пор помнят
Мордюкова ругалась не потому, что любила скандалы. Наоборот она слишком серьёзно относилась и к жизни, и к профессии, чтобы играть в салонную учтивость. Для неё всё было настоящим:
- роль - настоящая;
- обида - настоящая;
- ревность - настоящая;
- раздражение - настоящее;
- уважение - тоже настоящее.
Таких людей система не любит. Они неудобны. Они рушат иерархии. Они не умеют «обходить углы». Но именно такие люди потом и остаются в памяти не как аккуратные профессионалы, а как живые вулканы эпохи.
И, может быть, поэтому истории про её ссоры до сих пор так цепляют. Не потому, что это сплетни о звёздах прошлого. А потому, что на фоне нынешней осторожной, вылизанной, безопасной публичности фигура Мордюковой кажется чем-то почти невозможным: человеком, который мог назвать великую актрису проклятой, режиссёра нулём, а другого режиссёра сволочью, и при этом не превратиться в мелкую склочницу, а остаться Мордюковой.
Потому что за её грубостью всегда стоял масштаб и именно он оправдывал в ней то, что другим не простили бы никогда.