«Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, собака — животное неразумное, никакого представления о воинской субординации не имеет».
(Ярослав Гашек, «Похождения бравого солдата Швейка»)
В декабре девяносто первого, когда страна уже треснула по всем пятнадцати швам, флот ещё делал вид, что стоит незыблемо. Тогда меня везли на военном «скотовозе» из Оленьей Губы в Гаджиево — в промёрзшем насквозь КАМАЗе с будкой, где единственным источником тепла был мичман Коробочкин. Он клевал носом, прижимая к груди секретный портфель так нежно, будто там лежали не скучные инструкции, а ключи от рая.
За бортом висела полярная ночь — густая, как мазут. Вывалившись из кузова, мы спустились в преисподнюю, тускло освещённую жёлтыми фонарями КПП. Вокруг — стылые сопки, чёрные туши атомоходов у пирсов и ветер, выдувающий душу.
И вдруг посреди этого ледяного ада — чудо. Теплотрасса.
Труба шла под землёй от городка вниз, к пирсам, и жарила так, что наплевала на законы физики и географии. Над ней, посреди сугробов, зеленела трава, торчала жёлтыми островками мать-и-мачеха и даже пыталась колоситься какая-то полярная крапива. И на этом оазисе, блаженно вытянув лапы, спали собаки. Их было много. Они лежали, как тюлени на лежбище, окутанные негой, блаженством и паром. Я смотрел на них с чёрной завистью. Они были свободны и независимы. Эти дворняги явно знали о жизни что-то, чего не знали ни мы, ни наши адмиралы. И им было тепло.
А осенью девяносто второго нашу дивизию перекинули в Гаджиево окончательно.
Заселили в «новые» казармы. «Новыми» они были только в отчётах тыловиков. На деле это был памятник бесхозяйственности. Перед нашим приездом какой-то гений из стройбата решил навести марафет. Стёкол в рамах не хватало? Ерунда! Они просто закрасили окна синей масляной краской. Прямо поверх рам, пустоты и остатков здравого смысла. Заходишь в кубрик — а там вечная, депрессивная синяя ночь.
Полы были отдельной песней — слоёный пирог из грязи и краски, которую, похоже, просто вылили из ведра и размазали сапогом. Мы двое суток, матерясь, скребли это убожество ножами. Спали на провисших панцирных сетках, накрываясь серым, как наша жизнь, бельём. Потом, правда, разжились матрасами — кажется, мы их дерябнули у экипажа БДР-ов, пока те были в отпуске. Выживали как могли.
Тут уверяет что гаджиевской столовке кормили как в мишленовском ресторане. Может быть с пяток лет назад, но когда мы её застали В девяносто втором, Гаджиевская столовая личного состава напоминала пещеру. Не знаю, по какой причине, но тогда там катастрофически не хватало лампочек. Чтобы получить свою пайку «шрапнели» (прессованной перловки), нужно было пройти сквозь строй запахов кислой капусты и тлена. Но был один нюанс — гранатовый сок. Его завезли, видимо, по ошибке, цистернами. Давали каждый день, банки стояли на столах — пей не хочу! От этого натурального, вяжущего пойла зубы у всего экипажа стали чёрными, как антрацит. Мы улыбались друг другу чёрными ртами, похожие на цинготных вурдалаков, и шли на службу.
А служба умела удивлять.
В один из дней на плацу случилось Великое Стояние. Ждали комиссию. Сам «Хозяин» — командующий флотилией вице-адмирал Бескоравайный — принимал высоких гостей, которые свалились нам на голову с неба, прилетев на вертолёте. Гости были важные, рангом никак не ниже самого Бескоравайного, поэтому атмосфера была накалена до предела.
Дивизии замерли в парадном строю. Бескоравайный толкал речь о мощи флота. Гости с умным видом внимали.
Всё было замечательно: матросики выглажены, офицеры и мичманы трезвы. Просто шикардос!
Но вот оказия. Верховный Главнокомандующий Небесной Канцелярии решил, что в этом сценарии всё слишком гладко, и вписал в него маленькую пикантную деталь, сделавшую рутинное построение настоящим шедевром.
С самого края плаца, даже не заходя на асфальт, пристроилась собачья стайка. Добрый десяток разношёрстных, разнокалиберных кобелей и сук участвовали в торжественной свадьбе двух дворняг.
«Невеста», как полагается, была задрипанная и маленькая. Альфа-самец, с обкусанными ушами, был велик и лохмат. В предвкушении брачного торжества его возбуждённый детородный элемент сиял красной флотской аварийной краской, как багор на пожарном щите.
Процесс шёл бурно, с повизгиванием и суетой. Весь строй, вместо того чтобы преданно есть глазами начальство, дружно скосил глаза направо. Сотни матросских шей вытянулись в струнку. Зрелище было куда живее и интереснее, чем речь адмирала.
Командиры экипажей зашипели. С одного из флангов послали матроса — выгнать бесстыжих животных, чтоб не позорили честь Андреевского флага, который только недавно вновь появился на флоте.
Матросик, стараясь не терять строевой выправки, побежал на перехват.
Но собаки — существа стратегически непредсказуемые. Вместо того чтобы убежать в сопки вся эта свара, не прерывая, так сказать, основного процесса, ломанулась прямо в центр плаца.
Но наконец-то остальная стая, увидев его, благоразумно разбежалась. Да вот оказия, двое главных героев — «сладкая парочка» — остались. Они стояли ровно посередине: между застывшей дивизией и группой высоких гостей. Стояли в замке, хвост к хвосту, с мордами, полными философского спокойствия. Они уже свились драными хвостиками и мило стояли, закатив глаза в состоянии экстаза.
Ситуация патовая. Бескаравайный багровеет, но речь не прерывает — гости-то слушают, неловко перед москвичами замолкать из-за сношающихся дворняг. Он повышает голос, пытаясь перекричать абсурд происходящего. Гости делают вид, что смотрят в небо, на вертолёт, на сопки — куда угодно, только не в центр плаца.
А собаки стоят...
Им хорошо. У кобеля на морде написано такое вселенское спокойствие, которое нам, срочникам, и не снилось. Они победили. Они — центр композиции.
В итоге, под сдавленные смешки сотни морячков, пришлось отправлять подмогу из еще двух матросов. Миссия по разделению была безуспешной: кобель был велик, его оборудование при виде матросов ещё сильнее возбудилось и, кажется, намертво вросло в лоно сучки.
Под весёлые смешки строя военные попытались растянуть пару в разные стороны, но те лишь огрызались и покусывали их шинели. В конце концов, один взял под мышку «невесту», второй — «жениха». И вот так, не размыкая любящих сердец (и не только сердец), эту конструкцию унесли с плаца на руках.
Бескоравайный скомкал прощание, посадил гостей в вертолет, и те улетели, увозя с собой незабываемые впечатления о боеготовности гарнизона.
Но тишина не наступила.
Когда рев винтов стих, мы услышали новый звук. Это вибрировало здание штаба флотилии. Оно буквально ходило ходуном, сотрясаемое мощью хозяйского гнева. Даже на опустевшем плацу было слышно, как сквозь наглухо закрытые окна, пробивая двойные рамы, гремит бас Бескоравайного, подводящий итог визита:
— Бардак... В этом гарнизоне даже собаки вые**ться по-человечески не могут! Обязательно нужно превратить бл*дство в торжественное мероприятие с участием высшего командного состава!
Матрос (запаса) Тузов.