РОДНАЯ СТАНИЦА
(ПАСХА В СТАНИЦЕ)
(Продолжение)
Наступила и последняя седмица Великого поста – страстная неделя. Траурно призывает колокол на молитву в церковь последних «спасенников» (говеющих) и весь народ православный на поклонение Страстям Господним. Тянутся вереницы людей туда и обратно, а на дому идёт работа: чистятся и подметаются дворы, вывозится сор, в конюшнях, сараях, на базах наводится порядок. Хлопочут хозяйки внутри дома: моют, стирают, вытряхивают, белят – идёт генеральная уборка. Базар полон народа – закупают необходимое к празднику. Хотя главные продукты питания и своего производства, но пасхальный стол требует многих добавлений. Нужен особый припас для выпечки пасок; хотя своя мука и белая, но ради праздника можно взять крупчатки – два ноля, нужны напитки для гостей, сласти для детей, а кое кому купить обновку. Придут в гости и выделенный сын с невесткой[1], и замужняя дочь с зятем, и с ними внуки и внучки. Сваты, кумовья – всех надо угостить по пасхальному.
Особенно ответственный день, когда пекут пасхи. Тогда хоть на целый день уходи из дому: нельзя громко слово сказать, чихнуть, высморкаться – осядет тесто. Сколько волнений и переживаний пока, наконец, на подушках, покрытых рушниками, не укладываются в ряд вынутые из форм пасхи. Слава Богу! Удались! Высокие, румяные и нигде не пригорели, престиж хозяйки спасён. Дальше идёт легче: жарится, варится, выпекается, и, наконец, накрывается стол. Длинный пост достаточно изнурил всех – хочется скоромного, но казаки строго придерживались церкви и до освещения ничего скоромного не брали в рот. Пост ограничивал не только еду, но и поведение людей. Считалось большим грехом петь светские песни на улицах и в доме, сквернословить, курить табак, а во время говения и на Страстной муж и жена разлучались в кровати. Слишком силён дьявол, и велика его власть над людьми!.. Стоит лишь в одном пропустить, как за ним последует другое, и в конце концов от крепкой семьи и общины останется лишь скотный двор. Наши отцы и деды не были анахоретами, но они знали один из секретов жизни – умеренность.
Вот они сходили приложиться к Плащанице, послали и повели своих детей и ждут пасхальную службу. Выбирается самая высокая пасха, обмазывается сверху сахарной пудрой, смешанной с яичным белком, посыпается разноцветными горошинками конфект, укладываются в миски крашенные яйца, сало, соль – всё аккуратно упаковывается в рушники и поручается одному из членов семьи для освещения на заутрене. На дому остаётся кто-нибудь из старших с малыми детьми и за присмотром двора – остальные направляются в церковь. Уже с вечера церковная площадь начинает заполнятся повозками с хуторов и окраин станицы. Постепенно подходят группами пешие, и к положенному часу церковь полна народом. Налицо, во главе с атаманом, вся станичная администрация. Степенно стоят седобородые старики в «чикминях» (черкески) – у многих на груди георгиевские кресты и медали. Между ними, в формах, казаки, отбывшие действительную службу – у некоторых на погонах красуются серебряные басоны и лычки.
Тут и там вкраплен казачий молодняк в разноцветных бешметиках и балахончиках. Казачки в «басках» (кофтах) и широких юбках с покрытыми головами – считалось неприличным быть в церкви и на улице простоволосыми (городские моды ещё не пришли в казачью среду).
Идёт служба… читаются каноны, священник ещё в чёрном облачении. Но вот он подходит к Плащанице и переносит Её в алтарь. Облачается в светлые ризы и готовится к крестному ходу. В толпе молящихся движение: разбираются по рукам кресты, хоругви, иконы и все направляются к выходу. Двери церкви закрываются и тысячная процессия, с зажженными свечами в руках, трижды обходит вокруг церкви. Вся площадь освещается тысячами огоньками. Свет усиливается от свечей на пасках, которые сплошным кольцом опоясывают церковь в ожидании освящения.
Наступает торжественная минута: священник останавливается у входа, дверь открывается, и радостный возглас: «Христос воскресе!» раздаётся в ночной тишине. Из тысячи грудей вырывается в ответ: «Во истину воскресе!» Хор подхватывает Великую Весть и несётся радостное песнопение: «Христос воскрес из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробе живот даровав»… Церковные колокола оглашают воздух пасхальным звоном, который разносится далеко по степи и оповещает обитаемые коши о Воскресении Христовом. Там тоже не спят, бодрствуют и ожидают освящённое для разговения. Радуется казачий народ, христосуются, освящаются пасхи, слушают Пасхальную службу и потом, в кругу своей семьи, разговляются. Вспоминали отсутствующего члена семьи: сына, мужа, брата, который в далёком Закавказье нёс государственную службу. Говорила мать, отец, жена: «Хай ему лыгенько згадается»!.. и невольная слеза катилась по щеке. Перечитывали вновь письмо, полученное к празднику: «… я, слава Богу, живой и здоровый и конь «Черкес» тоже… того от Господа Бога и вам желаем… А ещё поздравляю вас, дорогие родители, с Вылыкоднём и трижды христосываюсь и со своею любезною женою Пелагеею Фёдоровною со чадама… А ещё передайте поклон богоданным родителям…, ещё»…, следует целый список родственников… «Моя служба, слава Богу, идёт хорошо. Командир у нас строгий, но входит в обстоятельства жизни и казаков не обижает и под суд не даёт, а если кто провинится, то набьёт морду… Вахмистром у нас станышнык Глушко – чоловик сурьёзный и казак настоящий… А грошей не посылайте, бо я знаю, шо воны вам на лито нужна. Командир обещав на лито пустыть меня на побывку – то я помогу вам хлиб убирать. Опишите обстоятельства вашей жизни и сколько преплоду в хозяйстве»…
– Бач, Палажко, як вин бидный побывается за домом… Спакуй ему паску, сала, крашонок, пирога сладкого и однысы кравцю, шо прышов у отпуск – вин передасть… – говорила мать невестке, а батька добавлял – хоть вин и не прося грошей, и всяж трешныцу послать треба… Нада ж и начальство угостыть, як гостынец с дома прыйдэ… – Письмо я сам отпышу: шо и як –
После розговень старшие немного отдыхали, а молодёжь собиралась на гулянье. По станице в разных местах сооружались качели, куда стекались парубки и дивчата. Подвязав внизу юбки платками от нескромных взглядов хлопцив, красавицы-казачки высоко подбрасывали друг друга в воздух, подзадоривая будущих женихов. Женихи острили: – Эй, Оксано, не напирай дуже, а то «честь» выпадэ – А ты рот закрый, а то «она» прямо туды попадэ» … отвечала бойкая дивчина. Смех, песни, шум наполняли улицы станицы и к Великому Торжеству праздника присоединяли радость молодости, которая лишь раз в жизни бывает. Старшие, отдохнув, ходили в гости, или принимали гостей у себя дома. Группы так называемых «визитёров» (гостей «накоротке») посещали знакомые дома, оказывая внимание хозяйке и хозяину, но в то же время не забывали и себя – и к вечеру так «нагружались», что еле находили свои дома. Вот и в наш дом направляется несколько человек: фельдшер Макарыч, старший писарь и несколько учителей. Большой оригинал был Макарыч! Его все знали от детворы и до дряхлых стариков. Он лечил всех хиной, касторкой, а своих сверстников водкой с перцем – так как и сам «лечился» вместе с ними. Заядлый казак одной из закубанских станиц, страстный охотник, балагур и рассказчик – он, как говорится, мог и «мёртвого расшевелить». Смотря по настроению, он подражал то «Запорожцу за Дунаем», то самому «Зелим-хану». Жена у него была милая казачка, но когда на него временами находила «дурь» и он, раздевшись, изображал запорожца и палил из двухстволки в потолок, то она на целый день убегала к соседям. Неплохой был казак, а если и случались «прорывы», то виною была водка.
Сегодня Макарыч при «полном параде»: чёрная черкеска с белыми газырями, белый балахон, широкий и длинный кинжал на поясе с костяным набором, на голове косматая шапка – одним словом: «злой чечен ползёт на берег… точит свой кинжал»…
И вот визитёры входят в дом… Христосуются, поздравляют с праздником… Моя матушка, теперь покойница, любезно приглашает в горницу хлеба-соли откушать. Макарыч выступает на сцену: – Ну и пасха у Варвары Емельяновны! Нигде такой не видел… ну и поросёнок…, а закусок! Так и просится рюмка водки! – Это говорит он всем хозяйкам, у кого бывает, и все довольны. Большой дипломат Макарыч!.. Рюмка по рюмке… то под селедочку с луком и уксусом, то под поросёнка с хреном в сметане, то за хозяюшку, то за хозяина «дома сего», и гостей потянуло на песню.
– А ну затянем нашу казачью: «Пойихав казак на чужбину далеку, на верном коне он своём вороном»[2]… – предлагает Макарыч. Хотя у него и порядочный «козлитон», но он всех покрывает и всеми дирижирует. Мать расчувствовалась и роняет слезу…
– А ну, инженер, собирайся и пойдём с нами с визитом к Беловидовым – (в дом священника[3], а я учился в киевском политехникуме – откуда и «инженер»). – небось давно не видел Варьку… соскучился? – (Варя однп из трёх дочерей священника – моя юношеская симпатия).
Вот так Макарыч! При всех начал выдавать мои тайны. Но сюрприз ещё ожидал меня впереди. Выпили по стременной и направились к Беловидовым. Дом о. благочинного отличался гостеприимством и двери его были широко открыты для местной интеллигенции. Сам о. Иоанн жил с казаками в большой дружбе и его любили за простоту и общительность. Матушка любила играть в преферанс «по маленькой» и в лице Макарыча, писаря и заведующего 2-х-классным училищем всегда имела партнёров. По «хорошему тону» – неудобно обыгрывать даму, да ещё оставаться на ужин с водочкой, они ей уступали, а она искренне верила в своё искусство игры. Девицы, очень милые барышни, учительствовали в станичных школах и уже одним этим участвовали в казачьей общественной жизни.
По всему этому наш визит был вполне уместен. Макарыч оставался верен себе: «Ну и пасха у матушки благочинной! Нигде такой не видел!.. А стол! – прямо царский… Писарь красовался перед девицами, как павлин. На нём новая черкеска, красный балахон, обшитый галуном, серебряный сплоть кинжал на поясе с таким же набором, газыри с цепочками, которые подвешены к плечам и закреплены серебряными звёздочками – одним словом: красавец, да и только! Служба в Областном Правлении, он научился и особой «галантности», которая называется «писарским шиком» и перед которым не могла «устоять» ни одна красавица с «Дубинки» (раб. район г. Екатеринодара). Конечно, на серьёзный «успех» у поповен Михаил Степанович и не рассчитывал, но вращаться в «высшем станичном свете» льстило его самолюбию.
– Ну, господа, пожалуйте к столу и отведайте моей пасхи!.. Прошу не стесняться и быть, как у себя дома… Отец благочинный просит его извинить – он устал за пост, к тому же вечером служба. Вы какую водку предпочитаете, Макарыч? Вот эта настояна на зверобое, та – зубровка, а вот та – ваша любимая перцовка… приглашает матушка.
– Чтобы вас не обидеть, ни от одной не откажусь, – отвечает «трезвенник», и, вооружившись ножом и вилкой, атакует копчёного гуся. Другие тоже не отстают и тянут себе на тарелки: кто кусок окорока, кто барашка, кто сосунчика поросёнка… Ну и аппетиты были же тогда! Но от этого о. благочинный не обеднеет – приход богатый, казаки народ щедрый.
– А вы что же, Фёдор Евменьевич, мало кушаете и ничего не пьёте? – обращается матушка ко мне.
Да он всё на Варю любуется, давно не видились… – выпаливает всё тот же Макарыч. Бедная епархиалка, как мак, «инженер», как рак варёный. Кругом покровительственный смех и лишь матушка благочинная сделала замечание:
– Ну, что вы, Макарыч! детей смущаете…
Но с него, как с гуся вода, «зверобой» оказывал своё действие… Дальше все хором запели «Рэвэ тай стогнэ Днипр широкый, горою хвылю пиднима»…, потом одна из поповен заиграла на пианино и пошли танцы. – Визит превратился в «бал». Пробовала провинция переключаться на городской лад – но кроме комизма из этого ничего не получалось. Но этот комизм вызывал здоровый смех и мы тогда не знали холодного «оскала» современного т. н. «культурного общества».
Вспоминаются мне ещё конские скачки, для подростков-казачат. Было это, если не ошибаюсь, при станичном атамане Нежибецком. На выгоне за станицей очерчивался плугом круг, где инструктор из вахмистров знакомил участников с правилами скачек. В назначенный день почти вся станица была на выгоне. Молодые наездники в бешметках, подпоясанные ременными поясками с набором, лихо сидели на своих лошадях. Тут были и отцовские строевые, уже попробовавшие хомута, и просто дома выращенные маштаки. Не так был важен результат скачек, как их внешний вид, для поддержания духа подрастающем поколении. А поколение, действительно, было налицо: одни собирались скакать, другие юрко шныряли в толпе взрослых, третьи, уцепившись за юбку матерей, ковыляли ещё не окрепшими ногами. Присутствовали и такие, которых грудь матерей интересовала больше, чем скачки. Да. Смена тогда была… С любовью взирали казаки на свой молодняк и, и кружками собравшись у подвод, пили чарку горилки. Станичная музыка подогревала праздничное настроение. Кто-нибудь не выдерживал и начинал выписывать кренделя. Но вот подкатилась тройка станичного атамана, на столе разложены призы, делаются последние распоряжения и даются наставления. Отцы проверяют седловку, матери также дают советы: «Ты ж Грышко, Сашко… держися добрэ… гляды не упады»… Грышки, Сашки только отмахиваются руками – не впервые им летать через головы лошадей, это дело для них привычное. Наконец, команда выстроена, дан флажком знак и казачата понеслись… Ничего не разобрать вначале – сплошная каша, но постепенно лошади вытягиваются в линию, отдельные всадники вырываются вперёд, другие отстают. В толпе зрителей волнение: слышатся голоса: «чый попереду! – Глушко!.. та ни… Гарькуша! Та якый там Гарькуша!.. Всих вэдэ Дынысенко! А на последней четверти круга идёт борьба… пущены в ход плети, руки, ноги. Лошади храпят… и, наконец, финиш (конец). Победителя встречают рукоплесканиями, музыка играет туш. Подходят и отставшие, а самый задний, без шапки, награждается весёлым смехом и громом также рукоплесканий. Несмотря на неудачу, он добросовестно доводит скачку до конца и не сокращает путь напрямик. Атаман раздаёт призы: тому кинджал, тому шапку, тому пояс, и так до 5-го номера. Остальным достаются пакеты с орехами и конфектами. Самого последнего похлопал по плечу: – Как же ты, братец, отстал? – Та проклята кобыла все наровыла до дому – лоша осталось… а то я був бы первый… Она дуже швыдка… – Ну ничего! В другой раз, як лоша выросте, ты засидлай его. – Тошно так, господин атаман, засидлаю, оно от обчественного жырыбця.
Скачки закончены. Солнце уже садилось… Народ весело расходился. Не без этого: были и лёгшие «костьми», но это не смертельно. Завтра опохмелятся и будут как ни в чём не бывало рассказывать о скачках и тем, кто их видал трезвыми глазами.
Париж.
(Продолжение следует)
Ф. Головко»[4]
[1] Михайло с Килиной (см. рассказ бабы Гали в ст. «Следопыт»).
[2] Не раз слышал эту песню от дядьки своего Мамая Николая Павловича в той же станице при схожих обстоятельствах…
[3] Одного из главных действующих лиц в записях метрических книг Николаевской церкви станицы Роговской.
[4] Головко Ф. Е. Родная станица // Родимый край. № 52. Май-июнь 1964. Париж. С. 25-28.