Сентябрьское солнце в Бесовке висело низко, словно подгнившее яблоко, грозящее вот-вот сорваться с ветки небосвода. Ветер в этот день выдался странным: он был по-летнему теплым, но нес в себе отчетливый запах прелой земли и старых чердаков. Клавдия стояла посреди своего бесконечного огорода. Её мощный силуэт доминировал над ландшафтом, а лопата с тихим чавканьем уходила в мягкую, податливую почву, извлекая на свет божий очередную порцию «земляных яблок».
Клавдия выпрямилась, чтобы перевести дух. В этот миг порыв ветра подхватил её волосы — тяжелые, лоснящиеся от многонедельного отсутствия мыла, густо сдобренные пылью дорог и кухонным чадом. Они не разлетались пушистым облаком, а двигались медленно, словно щупальца какого-то морского чудовища, отливая на солнце жирным антрацитовым блеском. Клавдия прищурилась, и в этот миг она была похожа на древнюю богиню плодородия, вышедшую из хтонических глубин.
За забором, прислонившись к покосившейся калитке, застыл дед Никифор. Никифор был человеком сложной судьбы и простого гардероба, состоящего в основном из ватника, который застал еще Хрущева. В деревне поговаривали, что Никифор видит то, чего другие не замечают, — возможно, виной тому был его единственный глаз, вечно слезящийся и мутный, как прокисший самогон.
Но в этот миг второй, пустой глаз деда словно прозрел. Он смотрел на Клавдию. Он видел, как ветер играет с её сальными прядями, как перекатывается мягкая, необъятная плоть под засаленным халатом, и в груди старика что-то хрустнуло. Это было не ребро — это было сердце.
— Матерь божья, — прошептал Никифор, и из его рта вылетела крохотная моль. — Какая стать... Какая монументальность!
Для Никифора она была идеалом. В мире, где всё гнило и рассыпалось, Клавдия казалась чем-то вечным, незыблемым и бесконечно калорийным. Он влюбился. Влюбился так, как влюбляются только в Бесовке: с привкусом безумия и запахом тлена.
А в доме, за мутным стеклом окна, за этой сценой наблюдали две пары глаз. Матвей, кот с душой падшего ангела, презрительно дернул обрубком хвоста. А рядом, в тени занавески, шевелил усами Егор.
— Смотри-ка, Луиза, — прострекотал таракан своей супруге, которая выглядывала из-за хлебницы. — Кажется, у нашей «кормушки» появился обожатель. Старый Никифор метит на территорию.
— Это катастрофа, Егор! — Луиза в ужасе прижала лапки к груди. — Если он переедет к ней, он притащит своих прусаков! Ты же знаешь этих деревенских — они неотесанные, наглые, едят всё подряд, даже мыло!
— Спокойно, дорогая, — Егор хищно клацнул челюстями. — Никифор — это просто лишняя порция эпителия. К тому же, у него кожа сухая, как пергамент. Это будет отличный десерт после основного блюда.
Клавдия тем временем заметила Никифора. Она медленно повернула голову, и её лицо, освещенное багровым закатом, показалось старику ликом святой с какой-то очень грешной иконы.
— Чего зенки пялишь, старый? — зычно крикнула она. Голос её был густым, как деготь.
— Помочь пришел, Клавдиюшка, — прошамкал Никифор, перелезая через забор. — Вижу, картошка тяжко идет. А у меня рука еще крепкая... как корень хрена.
Поросенок Виталий в загоне издал звук, удивительно похожий на издевательский хохот. Он наблюдал, как Никифор, пошатываясь, подошел к Клавдии и робко коснулся её локтя. В этот момент по деревне пронесся странный гул, словно земля под их ногами довольно вздохнула.
Вечер опустился на Бесовку стремительно. В доме зажглась единственная лампочка, тускло освещая пиршество чувств. Никифор сидел за столом, Клавдия метала на стол вареную картошку, щедро политую подсолнечным маслом. Кот Матвей сидел в углу, чувствуя, как в воздухе сгущается мистическое напряжение.
Егор и Луиза заняли свои места в первом ряду — в щели между буфетом и стеной.
— Ты видишь это, Луиза? — шептал Егор. — Он трогает её руку. О, эти чешуйки старой кожи... Никифор так волнуется, что у него по шее скатывается капля пота. Это будет великая охота сегодня ночью!
— Ты всё о еде, — ворчала Луиза. — А я чувствую беду. Никифор принес с собой запах кладбищенской земли. Он не просто влюблен, Егор. Он пришел сюда, потому что его дом сгорел еще в прошлом году, а он сам... ты уверен, что он до сих пор живой?
Егор замер. Он принюхался. Действительно, от Никифора пахло не только ватником, но и холодом могилы, который не мог скрыть даже запах картошки.
Но страсть была сильнее страха. Когда Клавдия и Никифор, изрядно приложившись к мутной бутыли, завалились на ту самую кровать, дом содрогнулся. Кот Матвей благоразумно выпрыгнул в окно. Виталий в сарае затих, прислушиваясь к звукам, доносящимся из избы.
Егор выбрался на охоту. Но когда он дополз до края кровати, он увидел нечто, что заставило даже его хитиновое сердце биться чаще. В лунном свете было видно, как кожа Никифора, соприкасаясь с кожей Клавдии, начинает срастаться, сплетаться в единый узор из морщин и грязи. Они не просто обнимались — они становились единым целым, огромным двуглавым холмом плоти.
— Ого... — прошептал Егор. — Это уже не шведский стол. Это целый комбинат питания.
— Уходи оттуда! — закричала Луиза.
Но Егор не мог уйти. Он увидел на пятке Никифора кусочек кожи, который так заманчиво трепетал на сквозняке. Это была любовь. Черная, мистическая любовь Бесовки, где даже тараканы были частью одного большого, вечно голодного организма.
Как вам новая ячейка общества в Бесовке? Верите в искренность чувств Никифора или он просто польстился на запасы картошки Клавдии? Пишите в комментариях, кто из героев ваш любимчик!
Продолжение следует...
#мистика #черныйюмор #бесовка #деревня #тараканы #любовь #хоррор #страшныеистории #рассказы #отношения #юмор #деревенскаяжизнь